— Выходит, решил изменить жизнь свою, — глядя Виктору в глаза самым добродушным взглядом, поинтересовался старик.

— Выходит, что так, — задумчиво ответил Виктор. Он все еще пребывал в раздумье, пытаясь понять, что вообще вокруг происходит.

— А ить польза от тебя для людей великая. Жизнь — она разная бывает, вот только легкой — никогда, а потому людям отвлекаться хоть малость нужно, а у тебя дар — радость нести.

— Это так, дедушка…

— Дедушка? — взметнув брови, перебил старик.

— Ну дак, чай, не бабушка, — буркнул Виктор потупив взор. Неужели он ошибся в своих предположениях?

— А. Ну да, ну да. И что дальше то сказывать хотел?

— Так я и говорю: людям по разному можно нести пользу, — облегченно перевел он дух. Если не осадили и место не указали, то прав он. — Можно скоморошить, а можно дать работу, чтобы они могли и себя и семьи содержать, от того пользы поболе будет.

— То ить если получится.

— Должно получиться. Нет, получится, обязательно, — убежденно проговорил Виктор. — Вот только побываю у западников, погляжу, какие у них там станки есть, может, заказ какой сделаю.

— А зачем к западникам? Они, конечно, преуспели во многом, да только у нас в Брячиславле весьма знатные мастера обретаются и иноземцы не из последних, потому как прибыток от нашего великого князя для них знатный. Коли Световидушка в тебя верит, можешь попросить грамотку отписать кому следует. Чтобы мастера с тобой пообщались, а то эти аспиды на порог никого не пускают.

— Ой ли? С чего бы ему заботу такую проявлять? Эвон уж сколько сделал.

— Может, и еще столько же сделает. Лишь ему одному ведомо постановить, что вы в расчете. Род бояр Смолиных в долгу хаживать не любит, а оценить жизнь кровинушки — больно сложное дело. И коли о том заговорили… Ты почто, аспид, со Смеяны взгляд не сводишь?

О как! Ни с того ни с сего. От внезапного вопроса у Виктора даже дыхание сперло, а слова застряли в горле. Что ответить, он знал, и слова имелись, да только вот едва о ней подумал, как тут же и поплыл. Вот ни о чем другом говорить не может, а тут такое дело… Дурная голова и язык живут каждый своей жизнью, нельзя и слова вымолвить, иначе погубишь себя за понюшку табаку.

— Ты, дедушка, думай, что говоришь то, — наконец нашелся он. — Эдак и заикой сделать можно.

— А чего мне думать? Нешто не вижу, какие взгляды ты на нее кидаешь.

— Нет в тех взглядах ничего худого. — Виктор отчего то как то разом сдулся. — Чай, ума не лишился и место свое знаю, а на такую красу иначе глядеть и нельзя. Она словно лебедушка по глади водной плывет, словно пава легко ступает по землице.