Дом, который она посчитала пустым, оказался обитаем. И его истинный хозяин совсем не ждал гостей.
Аксинья завизжала так, что, казалось, зазвенели бревна в стенах. Звук был настолько пронзительным, что порвал бы барабанные перепонки любому смертному, но огромная фигура лишь раздраженно поморщилась.
— А-а-а! Пошел нахер! Не подходи, маньяк ебаный! — заорала Киська, роняя фонарик.
В одно мгновение вся её столичная спесь испарилась, уступив место животному ужасу. Она метнулась к входной двери, скользя в мокрых носках по грязным доскам. Схватившись за холодное железное кольцо, она дернула засов на себя, потом от себя, вверх, вниз — бесполезно. Железяка словно приросла к косяку, став единым целым с деревом.
— Открывайся, сука! Помогите!!!
Тяжелые, размеренные шаги приближались. В тусклом свете упавшего на пол фонарика Аксинья видела только огромные, мозолистые босые ступни и подол грубой холщовой рубахи.
— Не шуми, девка. Сказал же — не люблю, когда в хате орут, — голос пробрал её до самых костей, завибрировав где-то внизу живота.
Аксинья развернулась, вжимаясь спиной в наглухо запертую дверь, и выставила перед собой руки со слегка подпорченным маникюром, словно кошка — когти.
— Не трогай меня! Ты вообще знаешь, кто я такая?! — голос срывался на истеричную хрипотцу. — У меня связи! Слышишь?! Мои люди тебя живьем в землю закопают! На куски порежут!
Мужик остановился в метре от неё. В слабом свете она наконец разглядела его лицо: густая, темная борода с проседью, суровые, рубленые черты лица, словно вытесанные из мореного дуба, и глаза. Глаза горели тяжелым янтарным светом. В них не было ни капли страха перед её угрозами. Только глухое, первобытное раздражение… и голод.
— Люди твои сюда не войдут. — спокойно ответил он. Огромная ручища, покрытая густым темным волосом, метнулась вперед с невозможной для такого гиганта скоростью.
Аксинья даже пискнуть не успела, как жесткие, горячие пальцы сомкнулись на её предплечье. Хватка была стальной. Девушка задергалась, забила свободной рукой по его груди — с таким же успехом можно было лупить по каменной скале.
— Пусти! Больно, ублюдок! — она пустила в ход ноги, пытаясь ударить его коленом в пах, но мужик лишь глухо рыкнул и одним движением оторвал её от пола.
Он закинул извивающуюся, матерящуюся Аксинью на свое широкое плечо, словно куль с мукой, и широким шагом направился к центру избы.
Повинуясь воле хозяина, огромная русская печь вдруг глухо ухнула. В её черном зеве вспыхнуло багровое пламя, мгновенно наполняя промозглую избу густым, обжигающим жаром и ароматом тлеющих березовых поленьев.