Внезапно из-под капота раздался оглушительный металлический скрежет. Машина дернулась, словно напоровшись на невидимую стену.
— Нет, нет, нет, сука! Только не сейчас! — истерично закричала Аксинья, когда приборная панель вспыхнула всеми возможными индикаторами ошибок, как новогодняя елка, и погасла.
Внедорожник тяжело клюнул носом и замер посреди огромной лужи. Двигатель захлебнулся, издал жалобный предсмертный хрип и затих. Фары мигнули в последний раз, осветив стену непроглядного черного леса, и погасли.
Наступила тишина. Оглушающая, тяжелая, вязкая тишина, прерываемая лишь барабанной дробью дождя по крыше.
— Блядь! Корыто ебаное! — Аксинья со всей силы ударила кулаками по рулю. Боль прострелила ладони, но это лишь сильнее распалило ее злость.
Она схватила телефон. Экран тускло осветил ее перекошенное от страха и ярости лицо. Ни одной палочки связи. Никакого 5G.
Паника накатила удушливой волной.
Аксинья дрожащими руками отстегнула ремень безопасности, накинула на плечи тонкий кашемировый плащ от Burberry, совершенно не спасающий от осеннего холода, и толкнула тяжелую дверь.
В лицо тут же ударил ледяной ветер, принеся запахи гниющей листвы, сырой земли и чего-то еще — странного, терпкого, похожего на запах остывшей печной золы и прелой шерсти.
Она спрыгнула с подножки и тут же по щиколотку ушла в ледяную, чавкающую грязь. Ее итальянские кожаные сапоги на высоком каблуке, мгновенно превратились в два куска глины.
— Ненавижу… Как же я все это ненавижу! — зарычала сквозь зубы Киська.
Открыв багажник, она вытащила тяжелую спортивную сумку, перекинула ремень через плечо и, спотыкаясь, матерясь на каждом шагу, побрела вперед по темной дороге. Дождь мгновенно испортил идеальную укладку, прилепив мокрые пряди к щекам. Тушь, несмотря на заверения производителя в ее водостойкости, предательски потекла черными дорожками. Из гламурной элитной стервы, привыкшей повелевать мужчинами одним движением брови, она стремительно превращалась в жалкое, промокшее до нитки существо.
Но гонор, въевшийся под кожу за годы красивой жизни, не сдавался. Даже здесь, проваливаясь в лужи, она шла так, словно весь этот лес был обязан ей кланяться.
Минут через двадцать мучительного марш-броска, когда легкие уже горели от непривычной физической нагрузки, а ноги дрожали от напряжения, дорога вывела ее на широкую поляну.
Перекресток. Четыре грунтовые дороги сходились здесь, образуя неровный крест. А прямо по центру, словно нарывающий чирей на теле земли, стоял дом.
На вид он был жутким. Большой, почерневший от времени сруб из толстенных бревен, с покосившейся крышей и маленькими окнами, которые казались черными провалами глазниц. Вокруг двора вился покосившийся деревянный забор, похожий на гнилые зубы, а прямо у калитки рос огромный, скрюченный вяз, ветви которого тянулись к дому, словно костлявые руки.