В те годы, когда над Русью ещё не ложилась тень монастырских колоколов, а реки считались улицами между деревнями и звали гостей из дальних краёв, простирался далеко дремучий лес, им женщины пугали детей, а охотники вспоминали с почтением. Ели там стояли в три обхвата, мох лежал на камнях толще овчины и тишина не была беззвучной: в ней жили голоса птиц, шорох хвои и что-то ещё, чему имени у людей не было.
На опушке этого леса, у самого старого дуба стояла хата, если верить старикам, дубу было триста лет. Хата не простая: круглая, рубленая без единого гвоздя, крытая лемехом так, что под крышей дрожала на ветру косица. Стены её пахли смолой, воском и сушёными травами, а в сенцах всегда висел пучок полыни — от дурного ветра, от худой мысли и от тех гостей, которые приходят незваными.
Жила в этой хате дева по имени Веда.
Имя ей дала бабка Синга — старая, сгорбленная женщина, что пришла когда-то из-за моря, из тех краёв, где зима длится десять месяцев, а люди разговаривают с ветром. Никто не знал, сколько лет прошло с тех пор, как Синга поселилась в этом лесу: старики, бывало, помнили её девочкой, а сами уже растили внуков. Соседи, смущённо бормотали, что она и не женщина вовсе, а колдунья; Синга на это только усмехалась и подкладывала в их мешки травы от грудного кашля — так, чтобы никто не заметил, откуда.
Она и нашла Веду. Маленькую, лет пяти, умиравшую от лихорадки в плетёной корзине на просёлочной.
Синга выхаживала её всю зиму: грела отваром зверобоя, пела над головой тихие песни на мёртвом уже языке, водила ладонью над грудью. И девочка выжила. Все в округе говорили, что это чудо. Синга только пожимала плечами: «Это не чудо. Это работа».
Растила она её строго. Веде в детстве приходилось вставать до петухов, потому что траву надо собирать до росы, иначе сила из неё уйдёт. Учиться различать голоса: вот сыч — к дождю, вот дятел — к гостям, вот тишина в лесу — к беде. Понимать, почему боль оседает в теле не там, где ушиблено, и почему у человека, который всю жизнь молчит, к старости болит горло. Нужно было помнить: у каких корней змеи оставляли шкурки — туда без нужды не ступай. И про цветы - строгое правило: те, что ворожбой зовут, в заговоры не клади — их сила не для принуждения, а для любви, для тихого притяжения, когда сердце само тянется.
— Сила, — учила Синга, — не в том, чтобы рушить. Рушить может и топор. Сила в том, чтобы ставить на ноги. Кто лечит — тот сильнее того, кто ломает. Ибо сломленное лежит мёртвым, а поставленное на ноги — живёт, растёт и однажды само ставит на ноги другого.