Чиновник отшатнулся, едва не опрокинув на пол свой стул.

— Это что такое! Гнусный шёпот!.. — заверещал он, тыча пальцем. — Обман!.. Тёмный шёпот!.. Так и запишу…

Я пожал плечами, понимая, что спорить уже бесполезно:

— Как скажешь.

Чиновник, справившись с приступом страха, придвинул ко мне кусок кожи, на котором строчил, и затребовал подпись. Я взял перо, быстро начертал поперёк листа: «ЧИНОВНИК СОВРАЛ ВО ВСЁМ», расписался и отодвинул бумагу обратно. Мой оппонент прочитал, и его губы сначала скривились, а затем растянулись в мерзкой улыбке.

— Это ничего не изменит, наёмник, — доверительно сообщил он. — Дело-то решённое… Составлю другую бумагу. Подпись подделаю. Не переживай… Увести его!

Оружие и доспех было жалко до слёз. Я прекрасно понимал, что оно даже на склад не пойдёт. Сразу отправится к перекупщикам. День-два, и можно смело о своих вещах забыть. И если облом чиновника с доспехом грел душу, то мой топор… Не думал я, что потеряю его из-за липких ручонок какого-то тюремного крючкотвора.

Конвоиры схватили меня под руки и повели прочь. Мы спустились по каменной лестнице куда-то вниз, под землю. Факелы на стенах горели тускло, воздух становился всё более спёртым. Наконец, спуск под землю закончился, и меня передали тюремщикам. Вместе с глиняной табличкой, на которой, как я понял, были записаны мои преступления.

Работники нижнего уровня приняли документ, кинув на полку в ряд с двумя десятками таких же. А затем предупредили меня, чтобы «не баловал тут», взяли под руки и повели длинным коридором.

По обе стороны тянулись решётки тюремных камер, битком набитых людьми. Грязные лица, тихий гул голосов и руки, вцепившиеся в прутья. В воздухе стоял запах сырого камня и нечистот. Похоже, меня ждали не самые приятные условия отдыха.

Перед одной из камер тюремщики остановились. Двое из них принялись плашмя бить короткими мечами по решётке, выкрикивая:

— К стене! Лицом к стене! Живо!

Заключённые, человек пятнадцать, нехотя поднялись и, лицами к камню, выстроились у противоположной стены. Третий тюремщик отпер дверь, втолкнул меня внутрь и тут же захлопнул решётку. Лязгнул замок. Шаги тюремщиков стали удаляться.

А заключённые в моей камере повернулись ко мне. И пока меня разглядывали местные старожилы, я стоял у решётки и разглядывал камеру.

Небольшая, шагов пятнадцать в длину, десять в ширину. Три стены из грубого камня, четвёртая — решётчатая, выходившая в коридор. Единственный свет давал масляный светильник, горевший в проходе между камерами. Внутри было темно, сыро и воняло так, что хотелось дышать через раз.