— Из-за тебя…
— Нет, — Катарина попыталась было вырвать руку, но крысючиха оказалась на редкость сильной.
— Боиш-шь-ся?
— Нет.
— Лож-ж-жь, — крысючиха подобралась поближе. Теперь было видно, что тонкие ее руки покрывала шерсть, а скрюченные пальцы оканчивались острыми коготками. — Люди часто врут.
— А вы нет?
— Да. Но смотри, обещанное дитя… смотри…
И Катарина смотрела.
Она понимала, что происходящее невозможно, что не может дом просто взять и истаять, будто сделанный из тумана, будто сам ставший туманом.
— Так не бывает…
— Бывает, — крысючиха держала крепко, но вреда причинять не собиралась, что успокоило Катарину. — Здес-с-сь бывает.
— Здесь — это где?
— В памяти мира. То, что есть сейчас, ничто… он знает суть. Он возвращает. Теперь. С-смотри.
Катарина смотрит. Дом?
Нет. Древняя крепость за спиной. И стены ее толсты, а камни, из которых крепость сложена, огромны. Крепость разрушена, опалена пламенем, но стена не обвалилась. Она высока, эта стена. И пока еще удерживает туман.
Молочный. Белый. Густой, как каша, которую варила старуха, тщательно вымешивая варево деревянною ложкой. Она и пела, и голос ее, казалось, доносился издалека.
— Слышишь? — шепчет женщина, прижимаясь к Катарине. — Зовет… тебя зовет…
Здесь нет неба. Здесь нет солнца.
Здесь земля пахнет болотом, и холодно, до чего же холодно. Катарина и не представляла себе, что где-то может быть настолько холодно.
А песня становится ближе. И надо идти, спешить, или Катарина опоздает.
Нет. Она стиснула зубы.
Поднялась. И крысючиха встала вместе с ней, так и не выпустив руку Катарины.
— Но ты смотри, хорошенько смотри, — шептала она на ухо, заглушая чужую песню. — Как они умирают…
Она взмахнула рукой, разгоняя туман. И Катарина увидела все и сразу, будто обрела все-таки крылья и воспарила к небесам. Горстку воинов на вершине древнего холма, который и держал забытую крепость. Разлившуюся реку, что принесла к холму не только воды свои, но и корабли… множество уродливых кораблей.
— Что это?
— Фоморы, — крысючиха сплюнула и спешно вытерла рот ладонью. — Твари, которых не должно быть в мире.
Люди. Они выбирались из лодок, что напоминали Катарине дохлых раздутых рыбин. Они шли. Неспешно, будто зная, что тех, кто на холме, слишком мало.
Свистят стрелы. И одна за другой летят, раскалывая дрожащий воздух, чтобы столкнуться с другими, и вспыхивает пламя, скулит израненный ветер.
Больно. Миру.
И Катарина чувствует его боль, и, силясь хоть как-то унять ее, она запевает песню, слова которой приходят откуда-то из памяти. Надо же, ее пела та старуха, которую боялись все, даже матушкина личная горничная, а она, казалось, не боялась даже отца. А вот старуха…