У меня было ещё что сказать. Про то, что воины его тоже чьи-то, что у них дома свои дворы и свои бабы, а лежать им на склоне холма и под тыном из-за трёх чужих голов. Я это проговорил про себя, но вслух не озвучил. Он это, должно быть, знал сам, лучше меня, и я ему был тут не указчик.
Внизу ратник, державший коня боярского стремянного, отпустил повод, и жеребец потянулся к траве. Воин поймал его и подтянул к себе. Деян на это не обернулся.
— Ладно, — сказал он. — А новгородец ваш который? Покажи мне его.
Показывать мне не пришлось.
Гюрята, оставив своё место, не торопясь прошёл к проходу вдоль частокола. Вавила посторонился, пропуская вперёд. Гюрята вышел из прохода и встал рядом со мной на одну ногу с Улебом, только справа. Копьё он держал у ноги, чуть наклонив остриё вперёд, так что его жало было у Лепеты Косого прямо перед глазами.
Тиун узнал оружие, что держал в руках новгородец. Я видел, как у него дёрнулось лицо и как рука сама потянулась к поясу с ножом.
Гюрята посмотрел в лицо Деяну, прямо и пристально. И взгляда своего не отвёл ни разу и глаз не опустил.
— Ну, я новгородич! — произнёс он зычным голосом. — Гюрята Овсеич с Плотницкого конца Господина Великого Новгорода! А тебе, стремянной, так скажу: я под Липицей в Мстиславовом полку стоял. Ваш боярин тогда молодой да зелёный был. На коне, да в железе, и щит новый, крашеный. Я его с коня ссадил. Копьём, в щит. Он и сел.
Наверху Лукьян перегнулся через колья, чтобы видеть Гюряту, и жерди помоста под ним скрипнули.
— Нашего Якова Юрьевича? — спросил удивлённый Деян.
— Вашего. Звали его тогда так же. Он бы и не вспомнил, а я помню. А после я к купцам нанялся. Плотником при ладьях, по Оке с товаром ходили. На Оке его люди меня и позвали: сруби, мол, клеть, заплатим по-доброму. Я срубил. Как срубил, так меня и не отпустили. Обманом взяли. Ночью в поруб, днём клети рубить. Потом при конюшне держали, за то, что огня не боюсь. Узнал он меня тогда или нет, того не скажу. Он мне не сказывал, а я не спрашивал.
Улеб у меня за спиной шевельнулся. Я повернул голову. Он смотрел на Гюряту, прищурившись, так же, как смотрел на учении, когда Гюрята обронил ему одно это слово, Липица, и ушёл. Тогда Улеб не спросил. Теперь он тоже не спросил, только перестал щуриться.
Деян смотрел на Гюряту по-другому, чем на меня. Он оглядел его сверху вниз: плечи, руки, то, как тот держал копьё, топор за поясом. Потом кивнул, коротко, самому себе.
— Новгородец, — сказал он.
Слово у него вышло таким, каким называют человека, с которым стояли бы в одном строю, доведись иначе.