Тэд окликает меня:
– Эй, все в порядке?
– Абсолютно.
– Знаешь, если мы уж все-таки друзья, то ты можешь не так нагло врать.
– Просто мама как всегда в своем репертуаре, – говорю я и добавляю, – пойдем, я хочу тот сахарный пончик.
Палатка с пончиками на самом краю толпы. Тэд покупает мне это дурацкое сахарное тесто с дыркой, которое должно помочь почувствовать себя лучше. Я кусаю пончик, перехожу дорогу и падаю на лавку. Тэд садится рядом. Это более уединенное место. Звуки музыки все еще доносятся, но не так ярко. Приглушенно. Я поднимаю ноги, обхватываю рукой колени и смотрю вдаль. Скорее всего, я вся в этой сахарной пудре. Во всяком случае, на моих колготках ее полно.
– Ты не сказала матери, что уволилась и поехала с нами в Берлин?
Я морщу нос:
– Нет, это не то, что одобрила бы моя мать.
– Ты не похожа на человека, которому нужно одобрение.
– А ты не похож на человека, с которым можно вести разговор о детско-родительских отношениях, – резко и язвительно говорю я и тычу ему в плечо, не знаю зачем.
Тэд молча проглатывает мой выпад и продолжает.
– Слушай, ты попробовала. Пожить по ее плану. Найти хорошую стабильную работу. Хорошего… парня, – он немного морщится, когда говорит про парня, – почему ты должна переживать, что не хочешь соответствовать ее представлениям об успешной жизни?
Что? Я поднимаю на него глаза.Как он это понял?
– Откуда ты знаешь, что я переживаю об этом?
– Ты говорила.
– Нет. Я никогда не писала об этом, – возражаю я.
– Ты не писала. Ты говорила.
Он смотрит на меня. Глаза в глаза. Я хмурюсь и не могу понять. Тогда он качает головой:
– Когда мы с тобой встретились в клубе, и ты весь вечер пытала меня вопросами о Мэтте.
Стоп, что? Когда мы напивались в том клубе в первый раз? Мой рот широко открывается. Я говорила ему?
Чееерт. Вспоминаю, что та ночь закончилась моим пьяным лепетом у него на плече. Я также была зла на мать и вывалила все на малознакомого парня в надежде, что он просто побудет моими ушами и наутро забудет все.
Но он не забыл…
Я сглатываю. Пытаюсь переварить свои чувства по этому поводу.
Возможно, я снова ошиблась?
Он слушал и слышал меня все это время. Не как “друг”. А как –друг .
– Просто она права. Я не знаю, что делаю со своей жизнью. Поэтому я и оказалась здесь. Тусуюсь в Берлине, потому что не знаю, что еще делать.
– Сколько тебе лет? Пятьдесят? С чего ты решила, что не можешь тусоваться?
– Мне двадцать два! – я толкаю его кулаком в плечо.
– Ну вот. Это идеальное время – для того чтобы не знать. Для того чтобы тусоваться. И делать все, что тебе хочется.