юбку матери. — Я посмотрю. Анна протянула руку не к нему, а рядом — предлагая, не хватая. Он сам взял её за пальцы. Амелия отметила. Анна хороша. Очень хороша. Их уход по коридору был почти церемонией. Мальчик, ещё настороженный, но уже не загнанный. Анна рядом. Марта, деловито ворча, развернулась на кухню. Мэри побежала принести чашку поменьше. Дом принимал новую задачу без паники. Вот что изменилось. Раньше чужая беда ввалилась бы в дом как грязь на подоле. Теперь её распределяли по рукам. Софи смотрела вслед сыну так, будто он уходил не на кухню, а за море. — Он вернётся, — сказала Амелия. Женщина вздрогнула. — Я знаю. — Нет, не знаете. Но привыкайте. Софи посмотрела на неё непонимающе. — Здесь придётся привыкать к тому, что дети возвращаются из соседней комнаты, — добавила Амелия сухо. — Это часть новой политики. Рейвенор отвернулся к окну, но Амелия успела заметить движение у его рта. Не улыбка. Слишком лёгкое, почти невольное смягчение. Она тут же разозлилась на себя за то, что заметила. Эмма принесла книгу. Толстую, коричневую, с потрёпанными углами. Старые записи пахли пылью, чернилами и чужими решениями, которые уже нельзя отменить. Она положила её на стол так осторожно, будто внутри было что-то хрупкое. Или ядовитое. — Весна, — сказала Эмма. — Нашла. Амелия не села. Сидеть сейчас было бы опасно — слишком похоже на судью. Она осталась стоять рядом, ладонью опершись на стол. — Читай. Эмма сглотнула. — «Лили Кларк. Девочка. Возраст — шесть недель. Мать: Софи Кларк, вдова. Плата: два фунта и семь шиллингов. Обещано устройство в семью. Пометка…» Она замолчала. — Читай, — повторила Амелия. Голос Эммы стал тише. — «Не возвращать матери адрес. Возможны хлопоты». Софи издала звук, похожий на тихий удар воздуха о стекло. Не плач. Пока нет. Рейвенор шагнул ближе к столу. — Дальше. Эмма перевернула страницу. — Здесь… «Передана через М. Уоткинса. Рединг. Семья Б.» Дальше адрес не полный. Только улица. «Бейкер-лейн». Номер не указан. — М. Уоткинс? — спросил Рейвенор. Амелия посмотрела на него. — Вы знаете? — Посредник. Его имя уже встречалось в жалобах по другим домам. Софи пошатнулась. Нора тут же подставила стул. — Садитесь. Софи опустилась, будто ноги её держали только до этого слова. — Она жива? — прошептала женщина. — Моя Лили жива? Тишина. Самая страшная. Амелия могла бы солгать. Сказать: «Конечно». Могла бы утешить: «Мы найдём». Могла бы дать надежду красивой фразой, потому что люди любят красивые фразы, когда правда ещё не помещается в грудь. Но она ненавидела