не в её стиле. Но в груди вдруг сжало. Не больно даже — страшно. Будто внутри кто-то взял сердце в кулак. Амелия схватилась за край металлического стола. Пальцы скользнули по холодной поверхности. Инга уже была рядом. — Амелия! — Не ори, — выдохнула она. — Детей разбудишь. Мир качнулся. Лицо Инги стало совсем близким. Глаза — испуганные, злые, мокрые. — Носилки! Быстро! Кто-то побежал. Кто-то сказал её имя. Глупо. Все вдруг начали говорить её имя так, будто оно могло удержать. Амелия попыталась вдохнуть и не смогла. Как странно, подумала она. Всю жизнь учила других дышать. Всю жизнь считала чужие вдохи. Первый вдох ребёнка. Тяжёлый вдох женщины после боли. Судорожный вдох матери, которой сказали: «Жив». А свой — упустила. Глупость какая. Непрофессионально. Перед глазами вспыхнула белая лампа. Потом лицо Инги. Потом маленький свёрток на руках у медсестры у дальней стены. Ребёнок всё ещё плакал. Живой. Ну и отлично. Амелия хотела улыбнуться, но не поняла, получилось ли. — Запиши… — прошептала она. — Что? — Что я… всё равно… была права. — Дура, — сказала Инга, и голос у неё сломался. — Какая же ты дура. Амелия хотела возмутиться. Достойно. С чувством. С последней интонацией человека, которому даже смерть не указ. Но темнота поднялась снизу, мягкая, густая, без запаха больницы, без писка аппаратов, без крика, без боли. И она провалилась в неё с единственной мыслью: «Только бы мальчик выжил». А потом тишина закончилась. Сначала пришёл запах. Не свет, не звук, не боль. Запах. Амелия открыла глаза ещё до того, как поняла, что открывает их. В нос ударило такое, что её современное, натренированное, пережившее всё — от операционных до роддомов в августовскую жару — обоняние взвыло и попыталось покинуть тело отдельно от хозяйки. Кислое молоко. Моча. Сырость. Старое бельё. Угольный дым. Невыветренная комната. Лекарственные травы, лежалые, пересушенные, бесполезные. И детский плач — не один, а сразу несколько, тонких, надрывных, слабых. Амелия моргнула. Потолок был не больничный. Потолок был низкий, с трещиной возле угла, закопчённый у печной трубы. На стене — потемневшие обои с мелкими цветами. Тяжёлая занавеска. Полумрак. Где-то капала вода. Или ей казалось. Она лежала на узкой кровати под грубым одеялом, которое пахло пылью и чужим телом. — Так, — сказала Амелия хрипло. — Это уже не реанимация. Голос был чужой. Ниже. Мягче. С английским оттенком в самой форме звука, хотя слова в голове ложились по-русски, привычно, а рот будто знал другие движения. Она резко села.