она выглядела лучше, но Амелия видела не «лучше», а «сколько ещё исправлять». Два окна, одно открывалось плохо. Подоконник в старой краске, местами вздувшейся от сырости. Шесть колыбелек, слишком близко. Матрасики набиты чем-то вроде конского волоса или соломы, часть влажновата. Пол досчатый, щели тёмные. У камина сушились пелёнки — это она запретила сразу. — Не у огня над детьми. Дым, пыль, запах. Сушить в прачечной или на верёвках, если погода позволяет. Мэри, сидевшая возле Томми, вскочила. — Да, мэм. У Мэри были красные глаза, но ребёнок рядом с ней дышал ровнее. Она записывала палочками на листке — вдохи, как могла. Неровно, смешно, но записывала. Амелия взяла лист. — Это что? Мэри вся сжалась. — Я… я не очень хорошо пишу, мэм. На бумаге были кривые черточки группами. Амелия посмотрела на Мэри. Потом на Томми. — Зато считаешь. Мэри моргнула. — Да, мэм. — Значит, годишься. У девушки лицо вдруг стало таким, будто ей дали не похвалу, а кусок хлеба после голода. Амелия отвернулась первой. Нельзя слишком размягчаться. Люди цепляются за это и начинают ждать чуда. А чудес у неё не было. Только система, злость и руки. Во второй детской было хуже. Комната меньше, воздух тяжелее, в углу — следы плесени. Там стояли две колыбели и старая кровать, на которой, как объяснила Эмма, иногда спала женщина после родов, если не могла сразу уйти. Амелия остановилась на пороге. Запах ударил в лицо: сырость, старый матрас, молоко, пот. Она медленно повернулась к Эмме. — Здесь лежат женщины после родов? — Иногда. — На этом? — Да, мэм. Амелия подошла к кровати, нажала ладонью на матрас. Сыроватый. Комковатый. Простыня хоть и сменённая, но сама постель старая, пропитанная всем, чем не должна быть пропитана. В голове вспыхнули слова: инфекция, послеродовая горячка, сепсис, кровотечение, слабость, грязные руки, грязное бельё. Она слышала за спиной дыхание Эммы. — Сжечь, — сказала Амелия. — Мэм? — Матрас. Если нельзя сжечь — вынести. Но лучше сжечь. — Это дорого. Амелия повернулась. — А похороны дешевле? Эмма побледнела. — Нет, мэм. — Тогда запомни первое правило нашего нового дома: дешевле предупредить, чем хоронить. Хотя я подозреваю, что в этой эпохе это звучит как опасная ересь. — Нового дома? — тихо спросила Эмма. Амелия замерла. Слова вырвались сами. Новый дом. Не ферма младенцев. Не грязная передержка. Не место, куда приносят и забывают. Дом. Где можно родить. Восстановиться. Оставить ребёнка временно. Или найти ему семью. Не идеальный мир. Не сказка. Не бесплатное спасение