пятнадцать минут смотреть на дыхание и, если что-то не так, бежать хоть босиком, хоть с воплями, хоть через стену. — Через стену не получится, мэм, — тихо сказала Мэри. — Значит, плохо стараешься. И впервые Мэри улыбнулась. Маленькой, испуганной, но настоящей улыбкой. Амелия заметила и ничего не сказала. Пугать людей похвалой после такого дня было жестоко. Когда она наконец вернулась в свою комнату, ноги почти не держали. Платье казалось железным. Корсет — местью патриархата всем внутренним органам. Волосы пахли дымом, молоком и больным ребёнком. Руки дрожали — вот теперь можно. Теперь дети спали. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла бы на пол, если бы не гордость. Гордость сказала: «До кровати дойдёшь». Здравый смысл добавил: «Если упадёшь — никто красиво не поднимет. Здесь даже полы только сегодня мыть начали». Амелия дошла. Села на край кровати. Комната была та же, что утром, но уже другая. В открытый на щель фрамужный проём тянуло холодным воздухом. Свеча на столике горела неровно. В зеркале отражалась молодая женщина с растрёпанными волосами, усталым лицом и глазами человека, который ещё утром умер в родильном блоке двадцать первого века, а к вечеру устроил санитарную революцию в викторианском доме для младенцев. Амелия посмотрела на отражение. — Ну здравствуй ещё раз, — сказала она. — Надеюсь, у тебя хотя бы нет долгов. Хотя кого я обманываю? С таким домом, такими взглядами слуг и таким шкафчиком с лекарствами у тебя, дорогая, не жизнь, а бухгалтерский кошмар с уголовным оттенком. Она сняла туфли. Потом, после короткой борьбы, часть верхней одежды. С корсетом пришлось повозиться. В какой-то момент Амелия почти прошипела: — Мужчины придумали это не для красоты. Это чтобы женщина не могла быстро догнать и ударить. Когда она наконец освободилась, вдохнула так глубоко, что едва не рассмеялась. Дыхание. Опять оно. Всё сегодня упиралось в дыхание. Чужой первый вдох. Её последний вдох в прежней жизни. Томми, которого она вытащила на тонкой нитке. Этот дом, который сам будто не дышал годами. Она легла на кровать, не раздеваясь полностью, потому что сил не осталось даже на приличия. Одеяло было тяжёлым, грубым, но теперь почти приятным. И только тогда мысли, загнанные работой в угол, вышли из него все разом. Она умерла? Вероятно. Сердце. Переработка. Двое суток без сна. Возраст. Усталость. Она сама говорила пациенткам, что организм — не казённый инвентарь, его нельзя эксплуатировать безнаказанно. Сама, конечно, делала ровно наоборот.