Но Амелия не улыбнулась. — Моё имя? — переспросила она. — Да. — В докторской работе? Женское имя? Имя миссис Дайер, о которой ещё недавно говорили, что она торгует детьми? — Именно поэтому. Она смотрела на него долго. — Вас съедят. — Попробуют. — Кафедра? — Возможно. — Управление? — Несомненно. — Уважаемые мужчины, которым неприятно, что женщина знает больше их? — Очень вероятно. — И вы всё равно хотите это сделать? Он ответил без паузы: — Да. Амелия рассмеялась тихо, почти беззвучно. — Вы сумасшедший. — Я провёл слишком много времени рядом с вами. Последствия предсказуемы. Она отвернулась, но он успел увидеть, как у неё изменилось лицо. За всеми её острыми словами, насмешками, защитой — там была боль. Старая. Не только этой жизни. Той, другой, где она тоже, видимо, много раз работала, спасала, знала, делала — и всё равно оставалась где-то за спиной тех, кто говорил громче. Он понял. И подошёл ближе. — Амелия. — Не надо. — Почему? — Потому что я сейчас либо разозлюсь, либо расплачусь, и оба варианта испортят мою репутацию. — Ваша репутация пережила Мэллоу, Уоткинса, миссис Уилкс и Марту со сковородой. — Не недооценивайте слёзы. Они коварнее сковороды. Он протянул руку и очень осторожно коснулся её пальцев. Не взял сразу. Спросил касанием. Она могла отойти. Могла отшутиться. Могла ударить словом. Не сделала. Его пальцы сомкнулись на её руке — тёплые, уверенные, сдержанные. Он держал её так, будто это было не право, а доверие, которое легко потерять. — Я не хочу забирать ваш труд, — сказал он. — Я хочу, чтобы его увидели. Амелия медленно подняла на него глаза. — Вы понимаете, что если однажды я скажу вам правду обо всём, вы можете пожалеть? — Нет. — Очень самоуверенно. — Очень точно. — Вы даже не знаете, какая правда. — Я знаю достаточно. — Что именно? Он смотрел прямо. — Вы пришли в этот дом и вместо того, чтобы спастись самой, начали спасать тех, кто не мог попросить громко. Вы могли использовать деньги, детей, леди Беатрис, меня. Вы используете всех, да. Но не продаёте. Не ломаете. Вы строите там, где проще было закрыть дверь. — Это не ответ. — Это мой ответ. Она хотела сказать что-то язвительное. Очень хотела. Но не смогла. Он был слишком близко. Слишком серьёзен. И впервые за долгое время она не чувствовала необходимости защищаться от каждого слова. Только от того, что поднималось внутри. — Эдмунд, — тихо сказала она. — Я устала. — Знаю. — Нет. Я не о сегодняшнем. Он чуть сжал её руку. — Тогда тем более знаю. И это оказалось последней каплей. Не слёзы