Пролог
Амелия Дайер ненавидела слово «чудо». Обычно его произносили те, кто сначала три часа мешал работать, потом пять минут рыдал у стены, потом требовал гарантий, а в конце, когда ребёнок всё-таки начинал орать на весь родзал, складывал руки на груди и благоговейно шептал: — Это чудо. Нет, дорогие мои. Это не чудо. Это сорок восемь часов без сна. Это спина, налитая свинцом. Это глаза, в которых песок скребёт по роговице. Это чужая кровь под ногтями, мокрый ворот халата, кофе из автомата, похожий на тёплый асфальт после дождя, и внутренний голос, который уже не просит, а матерно требует: «Амелия, сядь, пока не рухнула». Но Амелия не садилась. Она стояла у реанимационного стола, склонившись над крошечным телом, таким синим, что у неё внутри всё сжалось в холодный ком. — Ну давай, — сказала она тихо. — Давай, мой хороший. Не начинай знакомство с миром с хамства. Тут и без тебя хватает невоспитанных. Медсестра Инга, стоявшая рядом, даже не подняла бровь. За пятнадцать лет совместных дежурств она привыкла: если Амелия начинает разговаривать с новорождённым как с упрямым пенсионером в очереди к терапевту — значит, всё плохо. За стеклом родильного бокса метались тени. Где-то плакала женщина. Где-то ругался анестезиолог. Аппарат пищал с мерзким, тонким, настойчивым звуком, от которого хотелось выдернуть провод не из стены, а прямо из вселенной. — Сатурация? — спросила Амелия. — Падает, — ответила Инга. — Спасибо, я обожаю хорошие новости. Особенно когда они приходят строем и бьют меня табуреткой по голове. Её голос был сухой, хриплый, но руки не дрожали. Руки у Амелии вообще никогда не дрожали в работе. Потом — да. Потом, когда всё заканчивалось, когда ребёнок начинал дышать или уже не начинал, когда мать переводили в палату, когда родные благодарили или обвиняли, когда в коридоре можно было прижаться лбом к холодной стене и закрыть глаза на десять секунд, — тогда руки могли предательски затрястись. Но не сейчас. Сейчас она была собрана до последнего нерва. Белый свет ламп бил по лицу. В воздухе стоял густой запах антисептика, крови, тёплого пластика, лекарства и человеческого страха. Пол был влажный, на металлической стойке дребезжала упаковка, халат лип к спине. За окном уже серело утро, хотя Амелия не помнила, когда закончилась предыдущая ночь и началась эта. — Ещё раз, — сказала она. Инга подала всё без лишних слов. Маленькая грудная клетка едва заметно поднялась. Потом снова провалилась в тишину. Амелия стиснула зубы. — Нет, милый. Так мы не договаривались. Я сюда