Когда Потухов вывалился на улице, на фонарях гнездился вечер. Одна кружка превратилась в четыре. Натужный голос угасающей поп звезды приятно давил на давно стоптанную мозоль и сознание Потухова погрузилось в дрёму, он вспоминал детство, как отец его разбил мотоцикл Урал о ментовскую тачку, а утром пришёл домой с синими пальцами, размером со скалку. Вспоминал собаку, вечно тянувшую поводок, и нелепую двухъярусную кровать, доставшуюся в наследство от маминого брата. Ему было, что вспомнить.

В хмельной головой вспыхивали и гасли безумные идеи, подбивали его на пьяные свершения, но послушные ноги несли уставшее потуховское тело домой.

Над детской площадкой, как паутина, раскинулась сетка проводов. Вот смеху будет, если один сорвётся и упадёт в песочницу. “Мне десять зажаренных детишек с чесноком и сливочный соус, пожалуйста!” Он взмахнул рукой, запнулся и упал. Над ним стояла Ирка.

– Мы думали, тебя машина сбила, – сказала она.

– С машиной я справился, а вот с четвертой кружкой нет.

– Почему ты пьёшь? - спросила она, поднимая Потухова.

– А почему я с тобой ебусь?

– Не умеешь отказывать, – ответила она.

– Пошли домой.

– Присядь, ты не дойдёшь.

Он выдернул руку, сделал два шага к подъезду и замер. Поднял голову. Не тот дом.

– Ты к себе пришёл, дубина. С тараканами решил переночевать? Брось, ключей у тебя всё равно нет. Присядь. Сейчас отдохнём и вернемся домой, ко мне. Я тебе массаж сделаю. Хочешь? Ножки распарим и я их тебе пожамкаю. Хочешь? Людка, поди, никогда такого не делала?

– Не делала, – согласился Потухов.

– Тогда садись рядом.

Потухов сел. Ирка принялась болтать, тон её казался свободным и легким. То ли она умело изображала отстранённость, чтобы силой вытащить потухова из трясины его апатии, то ли ей довелось родиться в числе тех счастливчиков, умудряющихся не унывать несмотря ни на что.

– Ты знаешь Веню? - спросил вдруг Потухов. - может Людка чего рассказывала?

– Нет, а в чём дело?

– Сам не знаю. Весь день имя это на языке вертится, а вспомнить не могу. Какой такой Веня? Я и не знал таких никогда. Думаю, может Венечка Ерофеев? Помню, мать порой запустит стирку, и пока Сибирь гремит по кафелю, возьмется Москву - Петушки перечитывать, и всё плачет. Слёзы прозрачной жилой набухают под глазами и проливаются на халат. Я всё понять не мог, о чём там плакать. Даже когда вырос и взял перечитать - все равно не понял. Да, страшно, да пьют все, но ты на улицу выйди, там иначе что ли?

– Я не читала, – сказала Ирка.

– Я тоже. Не до конца, то есть. Брался несколько раз, когда в университет поступил. Но всё мне таким серым казалось, хотелось два пальца в рот и выблевать слова обратно на страницу.