А заехать можно. Всё равно хотел крановщику за шоколадками остановиться.

— Храмов теперь вокруг столько, словно с магазинами за посетителей соревнуются, — пробурчал разбуженный разговором Стасян. — Как говорится, не хлебом единым ссыт человек.

— Сыт! — поправил Боря.

— Точно, надо отлить, — тут же донеслось с заднего сиденья от Шаца. — Борь, раз такое дело, давай уже где-нибудь остановимся. Я если трезвым к храму подойду, меня молнией переебёт.

— А бухим типа — можно? — уточнил сантехник.

— Конечно! Пьяных Бог бережёт, — донеслось от Шаца следом и Лопырёв тут же уточнил. — На мирной территории. А на «передке» Бога нет, Боря. Одни иконки. Как у пьяного таксиста на лысой резине, что выехал с верой в лучшее.

— У нас в отделении мусульманин был. Ну как мусульманин? С Казани. «Муха», — тут же включился в разговор Стасян, вновь приход памяти словив. — Пять раз в день молился. Ну а чего? Зато для спины полезно. Прогибы. Ты видел хоть одного мусульманина, который до пола лбом коснуться не может от лишнего веса? А всё потому, что в тонусе себя держат и растяжку любят. У нас, говорят, раньше тоже поклоны бить любили, но потом как-то сошло на нет. Так вот, по Мухе часы можно было сверять. Молился себе, никому не мешал. А у нас же как? Да хоть по сто раз на дню молись. Никто ему слова не сказал против. Тут же поводы одни: патроны не подвезли — молись. Жрать нечего — молись. Распутица — молись, дождь — молись, снег — молись, полёвки в спальном мешке с тобой ночуют — вроде какое-никакое домашнее животное завелось, приятно, а всё равно молись, чтобы заразу не словить и чумку какую.

— А кошку завести? — уточнил Боря.

— Кошки в окопах и при блиндажах долго не живут, — прояснил Стасян. — Глохнут от разрывов. Потом ни на что не реагируют, охотиться перестают. Собаки тоже сначала подвывают, а потом уже перестают обращать внимание. Только человек один, пакость такая, считай и может приспособиться под обстрелами жить или по подвалам выживать. Ко всему привыкает и с богом у него свой диалог в таком случае начинается, личный, лучше не лезть. Ну а когда стреляют, Боря — молись вдвойне. Прилёт — втройне. На любом языке молись, любым богам. Только бы о смерти не думать.

— Стасян, — буркнул Шац. — Что-то ты распизделся. Давай к сути.

— Короче, только когда артобстрел был, и капитан всех в блиндажи загонял, молитвы свои Муха пропускал, — продолжил крановщик. — Так и говорил нам: «молитва — диалог с богом, а прилёт — прямая к нему дорога. А я на тот свет не тороплюсь. И вообще, на войне пропускать молитвы можно. Тут каждый день с молитвы начинается и ей заканчивается». Так что не прав ты, Шац. Бог есть везде. А на фронте его вообще до ебени матери! И у каждого свой, считай, персональный.