— Добро, — Пётр Алексеевич даже нашёл в себе силы более-менее спокойно ответить — всем. И канцлеру, и притихшим сенаторам, и жене. — Письмо сие представите мне после, подумаю, что ответить. Теперь ступайте, господа сенат. Совет окончен.
Пожалуй, кроме Раннэиль, только двое из присутствующих поняли, что происходит: Головкин и Меншиков. Старый канцлер поспешил выставить из зала своих коллег-сенаторов, а светлейший — запереть за ними дверь. И вовремя.
Когда император, закатив глаза и страшно захрипев, стал заваливаться набок, Раннэиль только и смогла, что вцепиться в его плечи и удержать от падения. Ровно до тех пор, пока не подскочил Данилыч.
— Мин херц, — князь, физически очень сильный человек, ловко подлез ему под руку и не без натуги помог подняться. — Держись-ка за меня, мин херц… А ты куда суёшься, матушка? — рявкнул он на перепуганную альвийку, вознамерившуюся помочь. — Дитя побереги! Да дверь открой, вон ту, справа, там хоть нет этих… столов-стульев, чёрт бы их взял…
Ковра в смежной комнатке, кстати, тоже не было. Когда Пётр Алексеевич рухнул на пол и забился в припадке, только и оставалось, что удерживать его голову. Выглядело всё это… страшно. Слава богу, приступ был недолгим… Раннэиль сидела на полу, а её супруг, обмякший и беспамятный, вытянулся на паркете, только голова покоилась на её коленях.
Что такого страшного он совершил, если бог этого мира так карает его, почитай, всю жизнь?
— Ты не плачь, матушка, — услышала она. Голос светлейшего доносился словно издалека. — Тут слезами не поможешь. Это пережить надобно. Слава богу, хоть на сей раз язык не прикусил… Эх…
Только сейчас Раннэиль поняла, что её лицо мокро от слёз.
— Это… не похоже на болезнь, — тихо сказала она, ещё переживая ужас, охвативший её во время припадка. — У нас так выглядело сработавшее проклятие. Но здесь-то нет магии. Откуда же…
Встретившись взглядом со светлейшим, она осеклась. Пережитое словно сорвало с него маску, показав настоящее лицо, и то лицо отражало тревогу. Не за себя, как ранее, а за старого друга. Может, в той тревоге и был меркантильный интерес — мол, если придёт конец Петру Алексеевичу, значит, и Александру Даниловичу несдобровать — но его черёд, этого интереса, придёт чуточку позже. Сейчас был тот редчайший миг, когда Данилыч думал не о себе.
Более того: он, кажется, знал, откуда взялись эти припадки. Но скорее отрезал бы себе язык, чем проговорился.
— Ты побудь здесь, с ним, матушка, — сказал светлейший, тяжело поднимаясь с колен, — а я распоряжусь, чтобы карету подали и помогли Петру Алексеичу до дома добраться… И переодеться ему тоже надобно… Да перестань ты плакать, вот ведь напасть какая!