Тело Дарины пронзила волна чистейшей, теплой энергии. Это было не похоже на ее собственное заклинание. Словно ее коснулся крылом ангел. Она впала в состояние полной эйфории и шока. Весь мир вокруг нее на мгновение наполнился светом, гармонией и абсолютным знанием.
Я отпустил ее руку и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошел прочь с трибуны.
В это время, в толпе, двое репортеров лихорадочно щелкали затворами своих камер.
— Ты снял это⁈ Ты снял⁈ — шипел один, отталкивая локтем какого-то мелкого чиновника.
— Еще бы! Крупный план! — восторженно ответил второй, жадно глядя на экран своей камеры. — Он держит ее за руку, шепчет ей на ухо, а у нее на лице — такой экстаз! Завтра эти фото взорвут сеть и всю прессу! Мы озолотимся!
Сумерки опускались на землю. В нескольких километрах от «Эдема», в глубокой, заросшей папоротником и старым мхом лощине, время, казалось, остановилось. Воздух здесь был неподвижным, тяжелым, пахнущим влажной землей и прелой листвой. Это место было «слепым пятном» — идеальным укрытием, которое не замечали ни зоркие патрули Глеба, ни сверхчувствительные сенсоры Алины.
Здесь, в этом кармане первозданного леса, собрались тени. Дюжина фигур в темных, бесформенных одеждах стояли, образуя ровный круг. Их лица скрывали глубокие капюшоны, но когда случайный луч заходящего солнца падал на кого-то из них, на коже проступали сложные, закручивающиеся в спирали татуировки, похожие на застывшие вихри хаоса.
Магистр стоял в центре круга своих верных подвижников, и сумерки казались ему рассветом нового, истинного мира. Воздух в этой забытой лощине был тяжел и сладок, как вино — он был пьяняще свободен от лживого Порядка, что царил там, на холме. Его братья и сестры, его паства Всеобщего Хаоса, стояли неподвижно, их дыхание было едино. Глупцы из Гильдии и Кланов видели бы в них лишь дюжину фанатиков. Он же видел двенадцать прозревших душ, осмелившихся заглянуть за занавес реальности и не сойти с ума от истины, которую они узрели.
Его пальцы сжимали последний, двенадцатый стержень из пористого, как кость, обсидиана. Подготовка к ритуалу, делу всей его жизни, подходила к концу. Он помнил, как его, величайшего теоретика арканных искусств своего поколения, с позором изгнали из Академии. Они назвали его труды ересью. Они испугались. Испугались правды, которую он открыл в запретных текстах: этот мир — тюрьма. Иллюзия, сотканная ленивым Демиургом, чтобы упорядочить прекрасный, первозданный хаос. Эти же дураки цепляются за свои жалкие законы физики и логики, не понимая, что это лишь прутья клетки.