Путь к Амуру занял весь день. Солнце уже клонилось к закату, когда перед нами открылся берег Амура, а на нем, тяжело рассекая воду просмоленными боками, качались на невысокой речной волне приземистые, неуклюжие казенные баржи. Сквозь редкие заросли доносился шум разгрузки — прибыли крестьяне. Наша надежда и одновременно добрая сотня новых едоков к стремительно пустеющему котлу на ближайшее будущее, пока они не освоятся и не получат первый урожай.

Подойдя ближе, мы убедились, что на берегу действительно кипела работа. По шатким, прогибающимся сходням на берег потек ручеек людей и скарба. Тяжелые, окованные железом сундуки, пузатые мешки с зерном, разобранные телеги и нехитрый крестьянский инструмент — все это с глухим стуком ложилось на землю. Следом, испуганно прядая ушами и недоверчиво ступая по трапу, сошли лошади, замычали коровы, создавая суматоху и наполняя воздух запахами сена и хлева. Но мужики, даже таская тяжести, успевали бросать на новую землю долгие, оценивающие взгляды. Кто-то, выпрямившись, растирал в мозолистой ладони комок жирной, темной почвы, словно пытаясь на ощупь угадать ее щедрость. Другие щурились в сторону заливных лугов, безмолвно решая в уме, примет ли эта земля рожь-матушку, или придется довольствоваться одним лишь неприхотливым просом.

Люди уже сошли на берег и устраивали тут нечто вроде временного лагеря — шалаши для людей и загоны для мычащей скотины. Крепкие мужики и усталые бабы ступали на эту новую, чужую землю с настороженным любопытством в глазах. Их встречали наши — нанайцы, оставленные наблюдать за берегом. Чуть особняком держались Кагальницкий и Лемешев надзиравшие за бережной разгрузкой бочонков с ртутью и динамитом.

Светлые головы перемешивались с темными, русская речь тонула в гортанных выкриках, и этот многоголосый гул сотен жизней, казалось, обрел физическую плотность и лег на плечи невидимой тяжестью. Одним нужна была земля, другим — просо и рис. И всем остро требовалась надежда.

Мой глаз без труда вычленил в этой толпе казачьего есаула Кропоткина. Высокий, статный, с той же обезоруживающей, открытой улыбкой на лице, со Сретенска запомнившейся мне. Петр Алексеевич энергично пожал мне руку, когда я к нему подошел.

— Не знаю, как и благодарить вас, князь! — от души воскликнул я. — И грузы, и людей доставили в целости!

Тот лишь отмахнулся, но я заметил, что в его серо-голубых глазах блеснула неподдельная гордость.

— Полно вам, господин Тарановский!

Вот это я понимаю — человек! Не зря в поисках лучшей доли для всего человечества пришел он к мыслям о новых формах организации общества…