Тит ходил между ними, зорко следя за процессом. Вот он оттолкнул молодого казачонка, замахнувшегося прикладом на одного из освобожденных китайцев.

— Этого не трожь! — рявкнул он. — Не видишь, оборванец? Он наш!

Задача была не из простых — в суматохе боя и последовавшем хаосе оказалось трудно отличить бандита от его вчерашней жертвы.

Пока Тит наводил порядок, в другом конце лагеря развернул свою деятельность Изя. С брезгливой гримасой, зажав нос надушенным платком, он ходил между кучами трофейного оружия, которое стаскивали в одно место.

Он с отвращением отодвигал носком сапога окровавленный меч-дао, но тут же наклонялся, чтобы рассмотреть клеймо на фитильном ружье. Я видел, как в его глазах отвращение борется с купеческой радостью от неожиданного «прибытка». Для него это были не просто орудия убийства. Это были активы. Ценное имущество, которое можно будет выгодно продать или пустить в дело.

Я смотрел на них — на сурового Тита, на деловитого Изю, на своих людей, безропотно выполняющих приказы, — и чувствовал, как хаос боя медленно отступает, уступая место жесткому, неумолимому порядку. Нашему порядку.

Разобравшись с живыми, я повернулся к тем, кто балансировал на грани между жизнью и смертью. Неподалеку в круге света от нескольких больших костров, раскинулся наш импровизированный лазарет. Картина была тяжелой. На грубо расстеленной на земле соломе и тряпках вперемешку лежали раненые, в основном освобожденные. Десятки стонущих, бредящих, молча стиснувших зубы людей. Воздух был густым, в нем смешались запахи дыма, пота, грязных тряпок и свежей крови.

В центре этого круга ада, как единственный островок порядка, двигался доктор Овсянников. Но его руки, сжимавшие пинцет или накладывающие повязку, двигались быстро, точно и профессионально. Он был на своей войне и вел свой бой.

Я подошел и молча встал рядом, ожидая, пока он закончит перевязывать раненого. Доктор бросил на меня короткий, отсутствующий взгляд и снова склонился над пациентом. Лишь когда туго затянул последний узел и поднялся, чтобы обтереть руки, он, казалось, узнал меня.

— Леонтий Сергеевич, — тихо сказал я. — Как дела?

— Дела… — Он криво усмехнулся, и эта усмешка походила на гримасу боли. — Дела скверные, Владислав Антонович.

Он обвел рукой ряды лежащих.

— У нас тридцать семь раненых. Не считая тех, у кого царапины. Десятеро — тяжелые. Пулевые в живот, в грудь, раздробленные кости. Я сделал, что мог, но… боюсь, до утра доживут не все.

Я молчал, глядя на искаженные болью лица. Каждый из этих людей был на моей совести.