Атаман метнул на меня быстрый, тяжелый взгляд, потом — на трупы и прижавшихся к баракам оборванцев. В глазах его мелькнуло было сомнение, но здравый смысл взял верх.

— Отставить рубку! — рявкнул он так, что заложило уши. — Федька, твой десяток — в погоню! Остальным — пленных вязать!

В бою слово атамана — закон, и самые резвые казаки с гиканьем рванули в тайгу за ускользающими хунхузами. Остальные, остывая от угара схватки, начали сгонять уцелевших бандитов, выбивая оружие и связывая руки.

Началась муторная работа — отделять овец от волков. С Аодяном и своими людьми я обходил поле боя. Многие из работяг в пылу схватки схватили оружие хунхузов, и отличить их от бандитов было непросто. Тут выручал Аодян — шел рядом и тыкал пальцем:

— Этот — наш. Этот — хунхуз. Этот — наш…

Состояние говорило само за себя: изможденные, в лохмотьях — наши. Покрытые татуировками, сытые, в крепких синих куртках — бандиты.

Догорала фанза, пламя бросало трепещущие отсветы на все вокруг. Воздух был густой от гари и сладковатого духа крови. Я искал человека, который сумел поднять это восстание.

Аодян подвел меня к дальнему бараку. Вокруг него стояли тайпины, недвижимые, как каменные идолы. Среди них я увидел его. Темные глаза не выражали ни страха, ни покорности. Лохмотья на нем выглядели так же, как у остальных, но держался он бодро. Это был уже знакомый мне Лян Фу — признанный лидер наших тайпинов. Лидер, который даже в аду сохранил волю и сумел поднять своих.

Он шагнул вперед, чуть склонив голову:

— Твоя… приходить. Хорошо, — произнес он на ломаном русском. — Моя — рад.

Он коснулся груди ладонью:

— Хунхузы… злые собаки. Приходить, бить, работать заставлять. Моя люди… твоя люди… все работать. Но душа — не работать. Душа — ждать.

Он смотрел прямо в глаза — не оправдывался, а констатировал.

— Моя клясться, Курила-дахаи. — Голос его стал тверже. — Моя люди — твои люди. Ты — хозяин. Ты — добрый хозяин. Мы — твои солдаты.

Я окинул взглядом дрожащее в отблесках догорающей фанзы море человеческого страдания. Сотни изможденных, похожих на призраков людей. Тайпины, нанайцы и китайцы, согнанные хунхузами со всей округи, — теперь все они смотрели на меня. В их глазах мешались надежда и въевшийся в кости страх. Толпа была огромная, разношерстная, только-только вышедшая из боя, и теперь мое слово могло превратить ее либо в неуправляемую орду, либо в армию, преданную мне.

Я влез на пустую бочку, чтобы меня было видно, и дождался, пока стихнет гул. Орокан встал рядом для перевода.

— Слушайте! — мой голос прозвучал четко и твердо. — Я хозяин этого прииска. Но не ваш хозяин! Хунхузы, что держали вас в рабстве, разбиты!