— Благодатный край, — пробасил один из старых станичников, ехавший рядом со мной. — Вишь, трава-то какая! Спрячь тут хоть целый полк, до второго пришествия никто не найдет.

— Вот именно! — строго заметил я. — В этой траве нас может поджидать засада. Чего зеваете? Высылайте вперед дозоры!

Услышав мой суровый тон, хорунжий Афанасьев тут же дал приказ своим «орлам», и полдюжины амурцев, дав шенкелей лошадям, исчезли в густой траве. Лишь колыхания верхушек давали понять, что в траве кто-то движется — настолько она была высока.

Китайцы, шедшие за повозками, поглядывая по сторонам, оживленно о чем-то переговаривались, причем их лица и жесты попеременно выражали то восторг, то досаду. Лян Фу, шедший во главе колонны своих тайпинов, все больше молчал, но его лицо, обычно непроницаемое, было мрачнее тучи.

— О чем говорят твои люди, Лян Фу? — подъезжая ближе, спросил я его на привале.

— Эта земля могла бы прокормить десять тысяч голодающих в моей провинции, — глухо ответил он. — А досталась демонам. Маньчжуры запрещают нам селиться в этих местах.

Он поднял с земли сухую ветку и начертил на пыльной дороге длинную, извилистую линию.

— Они говорят, что эта земля священна. Что это их родина, колыбель их династии. И чтобы мы, ханьцы, не оскверняли ее, они построили Ивовую изгородь.

— Изгородь? — переспросил я. — От кого нужна изгородь посреди голой степи?

— От нас — подданных Сына Неба. И не просто изгородь, тай-пен. Это целая стена. — Он ткнул веткой в землю. — Рвы и валы тянутся на сотни ли, а по гребням валов в три ряда посажены ивы. Их ветви сплетаются так туго, что и зверь не пролезет. Через каждые сто ли ворота, заставы, солдаты. Чтобы пройти через ворота, нужен особый пропуск.

— А если без пропуска? — спросил Левицкий, с интересом слушавший этот разговор.

На лице Лян Фу мелькнула гримаса, полная застарелой ненависти.

— Тому, кого поймают на заставе, сто ударов бамбуковой палкой. Если ты собирал здесь женьшень или бил соболя — наденут на шею тяжелую колодку-цанъюэ на два месяца, а после отправят в ссылку или в солдаты на границу, в самую гнилую дыру. А если маньчжуры решат, что ты зачинщик, то приговор один — ожидание казни через удушение.

Он выпрямился, и в его голосе зазвенела сталь.

— Они запрещают нам пахать эту землю, которая могла бы спасти от голодной смерти наших детей. Запрещают под страхом смерти. А сами отдают ее на разграбление вот этим яо [1] , этим бандитам, которые служат им. Вот против этого мы и поднялись.

С полудня следующего дня пейзаж снова начал меняться. Первым признаком приближения к жилью стали возделанные поля — бескрайние, уходящие до самого горизонта посадки.