Доктор на мгновение замер, в его глазах мелькнула профессиональная обида, но, тут же справившись с собой, он коротко кивнул.

— Все понял, Владислав Антонович. Все будет сделано!

Убедившись, что Сафар в надежных руках, я поднялся, подзывая Софрона.

— Осмотри тут все. Посчитай, чем разжились. И отдели полезное от дурмана.

Старый солдат с самым невозмутимым видом принялся за дело. Он не радовался богатству, а методично, с солдатской дотошностью оценивал захваченное, с точки зрения чистой пользы. Его помощники вскрывали тюки и ящики, вытаскивая на свет рулоны яркого шелка, тяжелые кирпичи прессованного чая, мешки с табаком и несколько бочонков с байцзю — самогонкой из гаоляна, от которой по воздуху поплыл сивушный дух. В отдельном, окованном железом ларце нашлись липкие, черные шарики опиума.

— Дурман, — глухо произнес Софрон, брезгливо ткнув в ларец носком сапога. — Это зло сжечь. Немедленно. Чтобы соблазна ни у кого не было!

— Нет, отдай доктору, — возразил я. — Пойдет на обезболивание.

Тут наше внимание привлекли крики. Тайпины, торжествуя, выволокли из одной из уцелевших фанз двоих пленных. Контраст между ними был разительным. Первый — матерый, жилистый хунхуз с перебитой ногой. Он лежал на земле, как волк в капкане, сплевывал кровью и смотрел на нас с неукротимой ненавистью. Второй был его полной противоположностью: пухлый, изнеженный китаец, чей дорогой шелковый халат цвета индиго был теперь запачкан грязью, кровью и, судя по всему, мочой. Тайпины скалили зубы и, чуть не приплясывая, начали прикручивать этих двоих к слегам.

Я подозвал Лян Фу.

— Вы что тут затеяли?

— Хотим сжечь слуг демонов! — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, ответил он.

— Нет, погоди! С этим еще успеется. Сначала спроси его, — я кивнул на хунхуза, — где главный прииск Тулишэна.

Лян Фу задал вопрос. В ответ пленный лишь оскалился и выкрикнул короткое, злобное проклятие.

— Говорит, что скорее сдохнет, — бесстрастно перевел Лян Фу.

— Его желание — закон, — безразлично бросил я. — Прикончите. Только давай без этих ваших причуд: перережьте глотку, да и все.

Теперь все взгляды обратились к толстяку. Он затрясся всем телом, упал на колени, что-то залепетав. Нда, этот боров — явно не боец. А значит, с ним можно иметь дело!

Подойдя поближе, я опустился рядом на корточки, попутно удостоверившись, что угадал насчет мочи.

— Лян Фу, скажи ему, что я вижу — он не боец. Возможно, нам есть о чем поговорить: пока мы разговариваем, он хотя бы остается в живых. Пусть для начала расскажет, кто он такой!

Когда Лян Фу перевел, толстяк заговорил на своем тарабарском наречии — быстро, испуганно и часто.