Я выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза.

— А пока Вы будете топтаться под стенами, я лично устрою Вам ад в тылу. Я — не придворный мальчик, воевода. Я тот, кто организовал партизанскую войну в землях герцога Арнхейма и поставил на колени орочьи племена. Я сожгу Ваши обозы. Я перережу пути снабжения. Я буду нападать на Ваши фуражные отряды. Через месяц Ваши солдаты будут голодать. Через два они начнут дезертировать. А через три они повесят Вас на ближайшем дереве и разойдутся по домам. И мы просто войдём в опустевший лагерь и заберём Ваши знамёна.

Я говорил холодно, методично, излагая факты. Это была не угроза. Это был бизнес-план по его уничтожению. И он, как опытный военный, понимал, что каждое моё слово — правда. Для штурма столицы его войска было не достаточно. Для осады — да, но штурм предполагает слишком большое численное преимущество.

— Мы объявим Вас бунтовщиком и предателем, — продолжал я. — И предложим амнистию каждому солдату, который покинет Ваш лагерь. А теперь давайте рассмотрим другой вариант.

Мой тон снова стал спокойным, деловым.

— Вы признаёте нового короля. Вы разворачиваете армию и возвращаетесь в столицу как герой, который «раскрыл» заговор и участвовал в его подавлении. Вы остаётесь воеводой до конца своих дней. Вы сохраняете свою армию, свою власть, своё положение. Более того, король Рэд, в благодарность за Вашу верность и за «успешное участие в подавлении заговора Цербера», жалует Вам тридцать тысяч золотых из казны. Лично Вам, в качестве премии.

Я замолчал. Ультиматум был озвучен. Вот такой вот кнут и пряник. Война и уничтожение — или мир, власть и огромные деньги. Выбор был за ним.

Архай молчал. Он сидел, уставившись на карту, лежавшую перед ним, но я понимал, что он её не видит.

Его мозг, привыкший к просчёту военных операций, сейчас лихорадочно анализировал политическую диспозицию. Он колебался. Я видел это по напряжённым желвакам на его скулах. Он был сильным, гордым военачальником. Признать власть какого-то самозванца, присягнуть мальчишке, который принёс ему голову его врага и нагло поставил ультиматум — это было против всей его натуры.

Но он был и прагматиком. Он понимал, что мои слова — не пустая угроза. Он взвешивал риски. И чаши весов, казалось, застыли в равновесии.

И в этот самый момент, когда тишина в палатке стала почти осязаемой, произошло нечто странное.

По пологу палатки вдруг пронеёсся резкий порыв ледяного ветра, хотя снаружи был полный штиль. Десяток свечей, освещавших палатку, на мгновение погасли, а затем вспыхнули вновь, но их пламя стало неестественным, призрачно-зелёным. Температура в палатке резко упала. Я почувствовал её присутствие. Анаи. Она вмешалась.