Через пятнадцать минут казармы, ещё недавно сонные и тихие, перемещались как растревоженный улей. Звук горнов, трубящих боевую тревогу, разносился по всему городу, отражаясь от каменных стен домов и смешиваясь с ревом толпы, доносящимся со стороны Арены.

Солдаты в спешке строились, чуть ли не на ходу застёгивая доспехи и проклиная короля, орков и свою несчастную службу. Их лица были сосредоточенными и недовольными — их подняли с дневного отдыха, прервали игру в кости, оторвали от миски с похлёбкой.

Но приказ есть приказ.

Офицеры орали, подгоняя свои подразделения на плацу. Их голоса терялись в общем гуле — звоне металла, стуке сапог по камню, ругательствах и командах. Оружейки выдавали мечи и копья, стрелы и щиты. Немногие ветераны, которые избегут отправки на «фронт», но получат более суровый режим службы из-за малой численности гарнизона, были напряжёнными, понимали серьёзность момента. Интенданты выносили мешки с сухим пайком и фляги с водой, кричали друг на друга, пытаясь распределить провизию по подразделениям. Хаос был управляемым, отработанным до автоматизма за долгие годы службы. Армия проделывала такое не раз и не два, когда готовилась к походу, просто обычно это не было таким уж спешным.

Я смотрел на это с крыши, и в моей груди было смешанное чувство. Удовлетворение от того, что мой план работает как часы, каждый винтик крутится именно так, как я запрограммировал.

И лёгкое, почти незаметное любование военным потенциалом королевства. Этот гарнизон, более трёх сотен тяжеловооружённых латников, копейщиков и лучников, был лучшей частью вооружённых сил королевства. Это были профессиональные солдаты, обученные, снаряжённые и дисциплинированные, закалённые в стычках с разбойниками и пограничных конфликтах.

Большинство из них, в отличие от стражников, были неплохими людьми, простыми парнями, которые служили за плату, чтобы прокормить семьи. И я, по сути, отправлял их на бессмысленную прогулку, обезоруживая столицу перед лицом настоящего врага — нас.

Зато так я сохраню им и своим парням жизни. Ничего, пусть погуляют. Даст судьба, им не придётся драться с нами. Даст судьба, они не станут против меня армией, потому что плохо заканчивают те, что становятся на поле боя против меня.

«Моральные колебания неуместны », — одёрнул я себя. « Это война. Война не терпит сентиментальности. Устранение ключевой боевой единицы противника без единого выстрела. Эффективность — сто процентов» .

Но чувство не исчезло полностью. Оно засело где-то в глубине души, маленьким чёрным червячком, который напоминал мне о том, что я не машина. Что у меня есть совесть. И что за каждым моим решением стоят человеческие жизни, и стратегия, которая эти жизни сохранит — хорошая стратегия.