Что предлагал проект, губернатор еще не знал — и это было хуже всего. Одно из депеши следовало ясно: государь повелел ввести, и вводить надлежит ему, Игнатьеву, и вина за то, что не получится, ляжет тоже на него, а не на этих господ в Петербурге, которые реформаторские записки пишут в тепле.
Тут же, поверх страха, поднялось третье чувство, о котором он вначале даже не подумал.
Раздражение на молодого человека.
Организованный Игнатьевым комитет по рассмотрению реформы заседал с сентября позапрошлого года. В комитете сидели люди с положением: уездные предводители, помещики с действительною родословною — люди тяжелые, спорящие до хрипоты, но свои и понятные. Дело тянулось, шли указы, переписки, ведомости, представления, справки — и никто в губернии даже не задавался вопросом, а можно ли иначе. А теперь депеша сообщала, что труд составления проекта принадлежит дворянину Винокурову, за усердие пожалованному золотой медалью, и что проект принят. Винокуров этот — молодой. Стало быть, не губернаторский комитет, не саратовское дворянство, а частный юноша из… откуда, из Царицына? Мысль о том, зачем он полтора года водил комитетские заседания, если все решилось без них за тысячу верст, оцарапала больно. Игнатьев не был завистлив, но служба приучила его считать, кто и чего стоит, и здесь счет выходил унизительный: он — губернатор, а имя в депеше — не его.
Мужчина прошелся по кабинету, от окна к столу и обратно, и заставил себя остановиться. Думать дальше следовало по служебному.
С высочайшею волею не спорят. Воспротивиться объявленному рескрипту нельзя: это уже не проект, а государево изъявление, под которым стоит и указ Сенату. Остается одно — идти в ту же сторону, куда идет государь, и делать это быстрее, чем кто-либо другой, чтоб наверху знали, чья губерния оказалась к делу способнее прочих. А чтобы идти в эту сторону без убытка для себя, надлежит прежде всего обзавестись личною связью с человеком, чей проект принят. Кто он, этот Винокуров? Какие связи в Петербурге имеет, кто за ним стоит, на кого он опирается? Юноша, облеченный доверием государя — есть дверь, и дверь, хвала Богу, в его же губернии; пройти в нее надобно раньше, чем это сделают в Царицыне или именитые помещики.
А раз так — надо приписать его в комитет.
К вечеру того же дня губернатор собрал у себя в доме тех, кого полагалось по такому случаю.
Съехались губернский предводитель дворянства, четверо уездных, депутаты от комитета — те самые, что полтора года спорили в заседаниях о выкупе, о наделах и о том, как бы все осталось по-старому. И еще несколько помещиков, чьих земель в губернии было побольше, чем у целой сотни иных дворян. В зале поставили свечи, лакеи внесли чай, и Алексей Дмитриевич, в мундире, с депешей в руке, читал им вслух то же, что утром прочел сам. Читал ровно, не поднимая глаз, как читают приказы.