Он надел сюртук, причесался перед мутным зеркалом и спустился по лестнице.
Ирина сидела на сундуке в коридоре и что-то зашивала при свечном огарке. Увидев его, вскочила и поклонилась.
— Скоро барышня отправит вас спать? — спросил он ровно.
— Сказала — как выглажу, — ответила девушка, глядя в пол.
Петр Егорович кивнул и пошел к комнате своей попутчицы. Постучав в дверь Арининой комнаты, он дождался ее разрешающего «войдите».
— Я на один разговор, — сказал он, приоткрыв дверь.
Арина обернулась от стола, где раскладывала из сумки белье, и, узнав, что он не для вечернего сидения у свечи, положила платье на кровать.
— Конечно, Петр Егорович.
Мужчина вошел и не сел на предложенный стул. Обошел комнату, зачем-то поправил штору, будто проверяя, плотно ли прилегает она к раме, и встал у печки, лицом к ней. В комнате было холодно, от стен тянуло сыростью, и свеча горела длинно, красноватым.
— Скажу коротко, — начал он. — Разговор сейчас не о том, что вы что-то против меня замышляли. Это я уже сказал, и повторяться не буду. Дело в вашей служанке.
Арина изменилась в лице.
— В Ирине?
— В ней самой. Вчера я поступил с нею дурно, а сегодня весь день смотрел, как это отзывается. Вы ее изводите. С самого вокзала. Я не укоряю вас и не прошу по-родственному — я объясню, как будет, если это не кончится.
Она усмехнулась — робко, тем особым способом, каким обиженная девушка показывает, что ничего не поняла:
— Петр Егорович, что вы такое говорите. Я ее пальцем не тронула.
— Пусть не физически, но тем и хуже для нее. И будете дальше, покуда я молчу, — Скородубов выдержал короткую паузу. — Я вам про нее сказал вчера — прямо и в лоб, чтоб не тянуть. А вышло так, что свою злость на меня, вы теперь срываете на ней. Тут я виноват, и вину эту исправлю. Есть у меня для этого одно средство, и оно вас касается.
Арина замерла и уже не усмехалась. Офицер говорил с нею ровно, тем же голосом, каким отдавал распоряжения носильщикам; и его тон был для нее страшнее любого крика.
— Если завтра, в вагоне, повторится сегодняшнее, — сказал Петр Егорович, — я подам на вас в суд. И не за грубость с прислугой, а за сводничество.
У Арины перехватило горло.
— За что?
— За то, что вы попытались совершить в Рязани, — ответил он негромко. — Вы подговорили дворовую девку лечь в вашу постель и держать себя так, чтоб я на нее, по вашей же указке, пошел с силою. Без свечей, в одной сорочке, и стоять не двигаясь, и кричать по вашему знаку. Это не девичья проказа и не глупая шутка, Арина Борисовна. По закону это дело имеет свое имя и свое наказание, и, скажу я вам, оно довольно суровое. Вам каторга не мерещилась? А мне вот теперь мерещится, когда я смотрю на вашу служанку.