К вечеру Петербург забурлил по-настоящему.
В кондитерских у Каменного моста, где всегдашний люд читает газеты, стоя, с чашкой в руке, спорили до хрипоты. На Невском у Доминика к одиннадцати часам разговор о «саратовской пробе» шел за каждым столиком, и лакеи слышали его безошибочно: кто-то обличал реформу, кто-то одобрял, некоторые сулили разорение дворянству, предсказывали бунт, вспоминали Сперанского, пророчили отставки. Спорили не о механизме, которого почти никто не знал, а о том единственном, что было всем понятно: начали. Начали с одной губернии, но дело перешло от слухов и разговоров к конкретным поступкам. И начал государь. А главное — критиковать его указ на страницах журналов станет в разы сложнее и действовать надо с оглядкой.
* * *
Утро началось для меня как обычно. И так как я газет не читаю, и «правительственный вестник» не выписываю, то и о грядущем бурлении во всех слоях общества столицы я даже не подозревал.
Собирались мы быстро. Настя искала ноты, Александра укутывала Софью, и почти четверть часа ушли на поиски перчаток и на ожидание, пока придомовой кузнец закончит работу с переподковыванием лошадей, чтобы те твердо держались на льду.
В Собрании о том, что делается в городе, не говорили вовсе. Швейцар взял шинели, музыканты расселись по своим местам, Генрик разложил ноты, и до четырех часов мы занимались одним: партии, паузы, дыхание, где кому вступать. Завадский вздыхал и по-стариковски кряхтел, что у него пальцы стали ныть от столь долгой игры, Тишков ворчал, что не может играть за двоих, пока Бродникова нет — он, оказывается, приболел, гитарист Иван опоздал на полчаса и долго извинялся. Ни слова про реформу, ни слова про указ — и не мудрено: в зале с утра никого, кроме нас, не было, а те, кто заходил, стояли у дверей и слушали музыку.
О том, что что-то стряслось в столице, я узнал не от людей, а от гомона улицы.
На Невский мы выехали, когда совсем стемнело, и сразу стало видно: город не такой, каким я оставил его утром. В лавках у Гостиного двора не гасили огни, хотя час был поздний. У кондитерской на углу Морской стояла плотная кучка народу, и в середине кто-то держал лист над головой и читал вслух; оттуда долетало одно слово, повторенное разными голосами. По тротуарам шли и стояли люди, которых в этот час тут обыкновенно нет: чиновники без шуб, извозчики без седоков, кухарки с корзинами, задержавшиеся у чужих ворот. У ресторанных стекол разговаривали громче, чем разговаривают в Петербурге.
— Роман, — сказала Настя, привстав на скамье, — что там у них?