— Тань! — Он почти кричал. — Тань, мне позвонили из конторы! Сказали, всё закрыто! Вообще всё, до копейки! Тань, ты как это…
— Не я.
— А кто?
Я не ответила. В трубке зашуршало, и голос сменился.
— Танечка, — сказала мама. — Это правда? Они закрыли? Сразу, за один день?
— Правда.
— Господи. — Пауза. — Слушай. Раз они так могут… Может, ты и про Наташку им скажешь? Ей бы в санаторий, после всего. Врач сказал, нервы. И мне бы зубы, ты же знаешь, у меня мост…
Я положила трубку.
Не сказав ни слова. Впервые в жизни.
Потом долго смотрела на чёрный экран. Руки дрожали.
***
В воскресенье в восемь у подъезда стояла чёрная машина.
Я села назад. Сиденье уже было тёплым.
Он не поздоровался, только посмотрел в зеркало. Коротко, будто проверял, всё ли со мной в порядке. Потом тронулся.
Сто километров мы молчали. Но это было уже не то молчание, что в первый раз. Не враждебное. Скорее осторожное. Мы оба помнили, что было сказано в прошлый раз, и оба не знали, что с этим делать.
На въезде в город я сказала:
— Спасибо. За Лёшку.
— Не за что.
— Есть за что. Четыреста двадцать тысяч.
— Это не долг.
— Для меня долг.
Он ничего не ответил. Только пальцы на руле на секунду сжались сильнее.
***
Ирина в этот раз сидела. Подушки за спиной, плед на коленях, платок на голове светлее, чем в прошлый раз. На тумбочке у кровати стоял нетронутый стакан сока.
— Глеб сказал, ты хочешь отработать, — сказала она вместо приветствия.
Я покосилась на Глеба. Он стоял у окна и смотрел в сад.
— Хочу.
— Хорошо. — Ирина кивнула. — Значит, сделка. Ты работаешь на меня полгода. Мои правила, мои задания. Без обсуждений. Согласна?
— Какие задания? Я могу ставить капельницы, перевязки, обработку пролежней, я…
— Нет.
— Что — нет?
— К моему лечению ты не подходишь. — Голос у неё стал жёстким, тем самым, от которого хотелось выпрямиться. — Для этого есть Марина. И врачи. Ты здесь не медсестра.
— А кто?
— Работница. На моих условиях. — Ирина посмотрела на меня в упор. — Первое задание: завтра ты пишешь заявление об увольнении.
У меня отнялся язык.
— Что?
— Заявление. Об увольнении. По собственному.
— Вы с ума сошли? — Голос сорвался. — Это моя работа. Двенадцать лет. Я там… это единственное, что у меня…
— Именно, — сказала Ирина. — Единственное. Двенадцать лет на суточных сменах за тридцать тысяч. Трещины до мяса. Чужие смены, потому что у всех дети, а у тебя нет. — Она чуть подалась вперёд. — Ты сказала «отработаю». Сделка есть сделка. Или ты своё слово не держишь?
Это было нечестно. Она била в то единственное, чем я гордилась.
Я держу слово. Всегда. Даже когда не надо было.