Я вышла в коридор. Часов на комоде уже не было.
Внизу, в холле, стояли два чемодана. Огромные, светлые, с золотыми замками. Рядом на подлокотнике кресла сидела девушка в объёмной белой куртке и тёмных очках. В помещении. В пасмурный день.
Она стянула очки, когда я спустилась.
Я видела это лицо всю жизнь.
Не своё. Мамино. Мамин нос, мамин подбородок, мамина привычка наклонять голову набок. Только без морщин, без усталости, без тридцати лет хлебозавода.
Алиса.
Зрачки у неё были огромные, на всю радужку. Пальцы барабанили по колену и не останавливались. Я узнала это сразу. В райбольнице такие руки бывают у тех, кого привозят в три ночи.
— О. — Она оглядела меня с головы до ног. Медленно. — Так вот ты какая. Настоящая.
— А ты Алиса.
— А я Алиса. — Она рассмеялась, высоко, неровно. — Ну и как тебе тут? Нравится? Забирай. Всё забирай. Дом, маму, этих… — она махнула рукой куда-то наверх. — Тридцать лет они меня тут держали. Талант мой гнобили. Ты знаешь, что я дизайнер? Ты вообще знаешь, что такое дизайн?
— Знаю.
— Сомневаюсь. — Она снова оглядела мой свитер. — Но ничего. Тебе тут шмотки купят. Он купит. — Кивок мне за спину.
Я обернулась. Глеб стоял у двери в гостиную. Когда он подошёл, я не услышала.
— И родне своей передай, — сказала Алиса, глядя на меня. — Я им никто. Пусть не звонят. Мне хватило вашей нищеты по фотографиям.
Нашей. Мама, Лёшка, Наташка. Её мать. Её брат. Её сестра.
— Передам, — сказала я.
— Алиса, машина ждёт, — сказал Глеб.
— Ой, конечно. Глеб всё за всех решил. — Она встала, качнулась, поймала равновесие на ручке чемодана. — Знаешь, что смешно, Настоящая? Ты думаешь, он тебе брат?
У меня что-то сжалось внутри.
— Его папа из детдома взял, — сказала Алиса нараспев. — Как щенка породистого. Чтобы было кому компанию тащить, пока мы с Кирюшей отдыхаем. Он тут такой же чужой, как ты. Даже больше. Тебя хотя бы кровь пустила.
Она надела очки и потащила чемоданы к выходу. Водитель перехватил их у порога.
Дверь закрылась.
В холле было так тихо, что я слышала, как тикают часы на стене.
Я стояла и не смотрела на Глеба. Не могла.
Не брат.
Всю дорогу я твердила себе «брат». У шарфа твердила. В машине твердила. Это было как перила, за которые держишься на скользкой лестнице.
Перила убрали.
Внутри было и облегчение, такое резкое, что стало стыдно. И стыд, такой горячий, что я почувствовала его на щеках.
И ещё что-то. Детдом. «Как щенка». «Проект». Часы циферблатом вниз.
Я подняла глаза.
Он стоял так же, как стоял, когда Ирина попросила его выйти. Ровно. Спокойно. Только пальцы правой руки лежали на левом запястье, там, где обычно были часы.