Двенадцать лет. Двенадцать лет ночных смен, Валер с рассечёнными бровями, тёти Любы, чая из пакетиков в три часа ночи. Это было плохо. Это было тяжело. Это было моё.
Он молчал. Не утешал, не говорил «всё будет хорошо», не протягивал платок.
Просто на заправке остановился, вышел и вернулся с двумя стаканами. Один поставил в подстаканник с моей стороны.
Кофе с молоком. Без сахара.
Я пью именно такой. Никому не говорила.
— Откуда вы знаете? — спросила я хрипло.
Он помедлил. Секунду.
— Вы отдали сменщице завтрак. А пустой стакан из-под кофе в мусорке ординаторской был ваш. С молоком, без сахара. Санитарка сказала, вы всегда такой пьёте.
Он видел пустой стакан в мусорке. Видел и запомнил.
Я обхватила кофе ладонями. Тепло пошло в пальцы, в трещины.
До самого дома мы так и не сказали ни слова. Но плакать я перестала.
***
Вечером я пришла к Ирине.
— Задание выполнено.
Она лежала, глаза полуприкрыты. Кивнула, не открывая их.
— Хорошо. Второе задание: спать по восемь часов. Каждую ночь. Отчитываться утром.
Я засмеялась. Зло, нехорошо.
— Вы серьёзно? Я двенадцать лет сплю по пять. Через сутки по четыре.
— Значит, научишься.
— А если не смогу?
— Значит, будешь лежать с закрытыми глазами восемь часов. — Она приоткрыла один глаз. — Я заметила, что ты сегодня на ужине съела всё. Это хорошо. Это зачтётся.
Я хотела огрызнуться и не нашла чем.
Посидела немного. В комнате пахло лекарствами и мандаринами: кто-то оставил на тумбочке вазу. Ирина их не ела, просто любила запах.
— Можно спросить?
— Спрашивай.
— Почему он всегда сидит с краю? За столом. И не берёт последнее.
Ирина долго молчала. Кольцо на её пальце провернулось камнем вниз, она вернула его обратно.
— Ему было двенадцать, — сказала она наконец. — Олимпиада по математике, областная. Он занял второе место. Виктор сказал: «За стол садятся те, кто приносит результат». И неделю Глеб ел на кухне. С прислугой. Двенадцатилетний мальчик.
У меня что-то сжалось внутри.
— А вы?
— А я ночью приносила ему пирожки. В комнату. Чтобы Виктор не видел. — Она отвернулась к окну. — Больше ничего не могла. Ничего.
Мы помолчали.
— Он с тех пор так и сидит, — сказала Ирина. — С краю. Будто его в любой момент могут снова отправить на кухню. Двадцать семь лет, вся компания на нём, а он не берёт последний кусок.
Я вспомнила его удивлённый взгляд за ужином. «Вы тоже не ели». Будто никто не замечал, ест он или нет.
— Иди спать, — сказала Ирина. — Восемь часов. Это задание.
Позвонила мама. В девять, когда я уже лежала.
— Ты уволилась?!
Значит, тётя Люба кому-то сказала. Кому-то, кто сказал маме.