Это было дико, отчаянно и невероятно глубоко. Мы стирали в порошок весь тот стресс, который давил на нас последние дни, доказывая друг другу свою принадлежность без единого слова.
Позже, когда мы вернулись в его пентхаус, напряжение окончательно отпустило нас. Мы проспали почти до следующего утра.
Проснувшись, я обнаружила, что Виктора снова нет рядом — видимо, он ушел в душ или спустился на кухню. Накинув его объемную мужскую рубашку, которая пахла его терпким парфюмом, я босиком побрела по залитому солнцем коридору. Мой взгляд зацепился за приоткрытую дверь его домашнего кабинета. Я зашла внутрь, намереваясь найти ручку, чтобы оставить ему шутливую записку на столе, и случайно потянула на себя верхний ящик массивного дубового стола.
Я замерла, перестав дышать.
В ящике не было документов или корпоративных контрактов. Там лежали десятки плотных листов бумаги, исчерченных черным углем. На первом портрете была я — в том самом скромном синем платье, с короной на голове в момент моей победы. На втором — мой профиль, когда я отвернулась от него на террасе под дождем. На третьем — я, спящая, с разметавшимися по подушке волосами.
Каждый штрих, каждая линия дышали такой маниакальной, пронзительной нежностью и одержимостью, что у меня на глаза навернулись слезы. Он рисовал меня. Не абстрактные пейзажи, не свою погибшую первую любовь. Он рисовал меня с того самого дня, как увидел.
"Ты не должна была этого видеть," — раздался за моей спиной тихий, напряженный голос Виктора.
Я медленно обернулась. Карпов стоял в дверном проеме, опираясь плечом о косяк. На нем были только свободные домашние брюки, а влажные после душа волосы падали на лоб. В его глазах не было злости за то, что я вторглась в его личное пространство, но его челюсти были крепко сжаты.
"Почему ты прятал их?" — прошептала я, бережно касаясь пальцами одного из портретов.
Виктор тяжело выдохнул, оттолкнулся от косяка и подошел ко мне вплотную. Он осторожно забрал рисунок из моих рук и бросил его обратно на стол.
"Потому что я боялся, что ты сочтешь меня сумасшедшим сталкером," — признался он с пугающей откровенностью, обхватывая мое лицо своими горячими ладонями. — "С того самого момента, как я надел на тебя корону, ты поселилась в моей голове. Ты вытеснила оттуда всё: работу, цифры, угрозы, мои старые кошмары. Я пытался держать дистанцию, я убеждал себя, что это просто мимолетный интерес. Но каждый раз, когда ты огрызалась, каждый раз, когда ты боролась за свою независимость, я погружался в тебя всё глубже."