Ян писал записку от руки на курьерском бланке, прикрывая строчки локтем, хотя подглядывать было некому. Девятьсот чипов ушли в пакет вместе с бланком.
— Что пишешь? — Декс навис над ним.
— Кактус засох.
Декс ждал продолжения. Ян заклеил клапан, провёл по нему ногтем и только тогда поднял голову.
— У нас на окне кактус. Тимка каждое утро поливает его из своей чашки, хотя кактусу столько воды и даром не надо, а он живёт. Таня знает, что он не сохнет. Если я пишу, что засох…
— Значит, хана кактусу, — сказал Декс.
— Значит, бросай всё. — Ян даже не повернулся к нему. — Забрать малого из сада, закрыть квартиру, ключи соседке не оставлять и ехать к её родне в соседний сектор. Под девичьей фамилией. Она её, кстати, терпеть не может.
Мой пакет вышел тоньше. Шестьсот чипов на билет и на съём, до востребования в контору круми на Стапельном, с кодом выдачи. Приёмщик шлёпнул штамп не глядя, после чего я ушёл в кабинку.
Там пахло чужим табаком. Панель с кнопками, треснувшую наискось, залили по трещине клеем, а рядом ногтем был нацарапан столбик цифр. Чьи-то номера на память, решил я. Отсюда, видно, многие звонили тем, кому нельзя звонить с домашней. Сунув в щель новую левую карточку, взятую у сонной кассирши за двадцатку, я набрал складскую трубку, потому что домашнюю наверняка слушали с того дня, как нас объявили в розыск. По Стапельному было за полдень.
Трубку сняли не сразу. Сначала в динамике завыл погрузчик, следом грузчик на заднем плане басом обматерил паллеты, и только потом я услышал её.
— Склад, слушаю.
— Это я.
За короткую паузу она, похоже, услышала больше, чем я собирался сказать за весь разговор.
— Ты чего орёшь?
Я и не заметил, что ору. Левое ухо, единственное рабочее, уверяло меня, что я едва шепчу, вот я и говорил всё громче.
— Ухо заложило.
— Ухо. — Она вздохнула. — Опять с левой трубки. Что сломалось на этот раз, редуктор?
— Ни редуктора не было, ни муфты. В прошлый раз я тебе наврал.
На том конце стало тихо, даже погрузчик заглох. Короткая версия сложилась у меня ещё на решётке, пока я висел рядом с охотниками, вот теперь я и гнал её подряд, чтобы не сбиться.
— Контору нашу сдали. «Угрюмого» больше нет. А на нас повесили чужой долг, такой, что…
— Сколько?
— Столько за жизнь не отдают. И ты в списке.
— Я-то с какого боку?
— Ты у меня записана, как близкая. Да и аренда у нас на двоих.
Вера рявкнула мимо трубки на одного из грузчиков, коротко и зло, и снова задышала в микрофон
— Скоро, может через неделю, может через две, к тебе придут вежливые люди с бумагами, — договорил я. — И уйти от них тогда будет труднее, чем сейчас.