Обратно я выползал задом, обдирая локти о кожух. У самого бачка я перепилил трубку ножом, хотя оплётка визжала под лезвием и раз за разом его зажимала. Вода вылезла из штуцера толстой дрожащей каплей и поплыла к корме. Штуцер пришлось заткнуть пробкой из рыбной ветоши, прихватив её сверху проволокой, а обратно в пекло я полез, держа трубку в зубах.
— Десять, — сказал Ян в наушнике.
— Стопни насос. Минут на пять, дольше не надо.
— Температура полезет. Градуса по три в минуту, если не больше.
— Пусть лезет. Под давлением я на эту медь ничего не надену.
— Пять минут, — повторил Ян. — Поехали
Насос за кожухом поперхнулся и смолк. Свист сразу опал до шипения, но в шахте стало ещё жарче. Пот покатился у меня по спине.
Трубка оказалась на волос уже патрубка, а надеть её с торца не давало колено, поэтому я распустил кусок ножом вдоль, по всей длине. Сначала я прижал резину к кожуху насоса и держал, пока она не размякла. Потом растянул её пальцами и стал обжимать вокруг меди рывками, по сантиметру, разрезом в сторону от пробоин и распоротого шва. Перчатки скользили по гликолю, жар пробивал их насквозь, а пальцы сводило так, что пару раз я упускал трубку и ловил её уже у самого настила. Когда резина наконец закрыла все дыры с запасом на ладонь в обе стороны, я перевёл дух.
Не жалея тубы, я щедро выдавил серый термополимер в стыки и в продольный разрез, а потом размазал большим пальцем, вдавливая в каждую щель между резиной и медью. Сверху легли кевларовые стяжки, шесть штук, плотно одна к одной. Каждую я тянул пассатижами до хруста, пока пластиковый замок не врезался в резину намертво. Вышел жёсткий бандаж, некрасивый, зато тугой.
— Четыре сорок, — сказал Ян в наушнике. — На выходе сто два.
— Пускай.
Насос взвыл, набирая обороты. Трубка под стяжками дёрнулась и налилась. Скрипнул кевлар, но шипение оборвалось. Когда я посветил на стыки, резина под лучом была сухой.
— Давление встало, — сказал Ян. — Держит.
— На малом держит, — поправил я.
Выдержит ли на маршевой? Трубку делали под холодную воду из бачка, а в контуре гуляло под девяносто, так что при полной тяге резина поплывёт и вся надежда останется на кевлар.
До рубки я добрался по стенке: после шахты меня развезло от жары и голодухи. Ноги подгибались, в ушах шумело, и мимо брезента в трюме я шёл, хватаясь за трубы, как пьяный рулевой, который ещё недавно ходил здесь тем же маршрутом.
Декс за это время посерел ещё сильнее и сидел, упёршись затылком в переборку. Похоже, его уже лихорадило, лоб покрылся испариной, хотя в рубке было прохладно.