Деревня выглядела ещё хуже, чем при первом взгляде. Избы покосились, словно уставшие старики, прислонившиеся друг к другу. Заборы держались на честном слове и паре ржавых гвоздей.

Люди здесь под стать своим жилищам — изнурённые, серолицые, с потухшими глазами. Бабы в застиранных платках, мужики в латаных рубахах. Даже дети выглядели как-то… не так. Не шумные, не озорные, как и должны быть, а тихие, настороженные.

Бедность. Настоящая, глубокая бедность, от которой не спрятаться за красивыми словами.

— А вот тут лавка, — Прошка указал на покосившееся строение с подобием вывески над дверью. — Марфа Степановна торгует — хлеб, соль, иногда молоко свежее.

— Угу.

— А там у нас кузница, только она уже полгода не работает — кузнец помер, а нового нет.

Я присмотрелся к строению, на которое указывал парень.

— Что с кузнецом случилось?

— Да кто ж знает, — Прошка пожал плечами. — Старый был, вот и помер. В одну ночь слёг и не встал. Батя говорит, что сердце не выдержало.

Сердце не выдержало. В мире, где даже у механических лошадей есть кристаллические сердца, человеческие оставались такими же хрупкими, как и везде.

Мы шли дальше по единственной улице деревни. По сути, это была даже не улица, а просто промежуток между избами, вытоптанный сотнями ног до состояния твёрдой глины. После дождя тут наверняка становилось непроходимо, ведь грязь по колено.

— А вон там…

Прошка не договорил, потому что я сам увидел то, что заставило его замолчать.

Дети.

Трое или четверо ребятишек, лет пяти-семи на вид, возились в пыли возле одной из изб. Они что-то делали, склонившись над землёй, и до моих ушей доносились звонкие голоса.

— Беги, Рыжик, беги!

— Да он не бежит! Лапа опять застряла!

— Толкни его сильнее!

Подошёл ближе, и дети подняли головы. В их глазах мелькнул испуг при виде чужака, но потом любопытство пересилило, и они остались на месте.

И тогда я увидел.

Котёнок.

Маленький, размером с ладонь, механический котёнок. Он лежал на боку в пыли, слабо подёргивая одной из лапок. Корпус из потемневшей бронзы был покрыт пятнами ржавчины. Глаза — два крошечных камешка, похожих на речной жемчуг, светились едва заметным мерцанием, угасающим и снова вспыхивающим.

Я присел на корточки, не обращая внимания на протестующую ногу.

— Можно? — спросил, протягивая руку.

Дети переглянулись. Потом самая старшая девочка, с двумя косичками и перепачканным лицом, осторожно кивнула.

Я взял котёнка в руки.

Он лёгкий — не больше трёхсот граммов. Бронзовые пластинки, имитирующие шерсть, выполнены с удивительным мастерством — каждая чешуйка отдельно, перекрывая соседние, как настоящий мех. Уши у него — тонкие треугольники из какого-то сплава, похожего на серебро. Хвост представляет собой гибкую цепочку из крошечных звеньев.