Я посмотрел на факел — он догорал, отбрасывая всё более слабый свет. За грязными окнами цеха, кажется, уже темнело, или это просто небо затянуло тучами — определить невозможно.

— Ладно, — сказал вслух, обращаясь к насосу, как к единственному собеседнику. — Ты подождёшь до завтра. А я…

С трудом поднялся и побрёл к тому месту, где тлели остатки костра. Подбросил ещё несколько обломков досок, раздул пламя.

Огонь занялся неохотно. Тепло волнами разлилось по цеху, и я почувствовал, как напряжённые мышцы начинают расслабляться.

Спать пришлось на полу, расстелив всё ту же рваную мешковину. Не самая комфортная постель, но выбирать не приходилось. Я свернулся калачиком, прижавшись спиной к тёплым камням, окружавшим костёр, и попытался заснуть.

Сон не шёл.

В голове крутились мысли, одна беспокойнее другой. Что делать завтра? Куда идти? Как объяснить своё появление, если встречу людей? Что вообще знаю об этом мире, кроме того, что здесь есть механические гиганты и технологии восемнадцатого века?

Может быть, я заблуждаюсь насчёт «другого мира»? Может, это просто какая-нибудь отдалённая глушь России, куда не добралась цивилизация? Заброшенный экспериментальный завод времён Петра Первого, о котором забыли в суете реформ и войн?

Версия была утешительной, но не очень правдоподобной. Трёхметровые боевые големы — это явно не то, что можно просто «забыть». Если бы подобная технология существовала в нашей истории, о ней писали бы в каждом учебнике.

Значит, всё-таки другой мир. Альтернативная история. Место, где Пётр Великий, или кто-то похожий на него, создал механических богатырей вместо того, чтобы строить флот и прорубать окно в Европу.

Или вместе с флотом, черт его разбери…

Я перевернулся на другой бок, пытаясь найти более удобное положение. Хромая нога ныла, напоминая о том, что это тело досталось мне не в лучшем состоянии.

— Утро вечера мудренее, — пробормотал старую русскую пословицу и закрыл глаза.

Сон пришёл внезапно, как проваливание в чёрную воду подвала, только без холода и без страха.

Проснулся я от рези в животе.

Не просто голода, а от настоящей боли, какая бывает, когда организм начинает переваривать сам себя. Желудок скручивался узлом, требуя любой еды — хоть травы, хоть коры с деревьев.

Я сел, морщась от неприятных ощущений. Костёр давно прогорел, превратившись в кучку серого пепла. В цехе было даже холоднее, чем вчера ночью. Сквозь грязные окна пробивался слабый утренний свет — значит, всё-таки наступило утро.

— Так продолжаться не может, — констатировал очевидное.

Нужно выходить и искать людей, еду, воду — всё то, без чего человек не может существовать, как бы хорошо он ни разбирался в механике.