– Я заберу детей, Лили.
– Нет! – взвыли дети, вцепляясь в мать.
Полицейские разом обернулись.
– А вы кто такая? Имя?
Изабель похолодела. Какое имя назвать?
– Россиньоль, – решилась она. Без документов это опасный выбор, но фамилия Жервэ заставит их поинтересоваться, что она делает в этом доме в три часа ночи и почему сует нос в дела посторонних.
Полицейский сверился со списком и повелительно махнул рукой:
– Убирайтесь. Сегодня вы меня не интересуете.
Изабель смотрела только на Лили Визняк:
– Я заберу детей, мадам.
Но Лили, казалось, не понимала.
– Вы думаете, я смогу их оставить?
– Я думаю…
– Ну хватит… – рявкнул старший полицейский, стукнув по полу прикладом винтовки. – Вы, – скомандовал он Изабель, – убирайтесь отсюда. Это дело вас не касается.
– Мадам, пожалуйста, – взмолилась Изабель. – Уверяю вас, они будут в безопасности.
– Безопасности? – удивилась Лили. – Французская полиция гарантирует нашу безопасность. Нам обещали. И потом, мать никогда не бросит своих детей. Когда-нибудь вы это поймете. – И повернулась к детям: – Собирайте вещи.
Второй полицейский осторожно коснулся руки Изабель и тихо сказал:
– Уходите. – По его глазам Изабель не могла понять, он хочет напугать или защитить. – Немедленно.
Выбора нет. Если она останется, требуя объяснений, ее имя попадет в полицейские протоколы – и, возможно, станет известно немцам. Но она и ее группа заняты слишком серьезным делом, а отец обеспечивает подполье поддельными документами, поэтому ни в коем случае нельзя попадать в поле зрения властей. Даже по такому пустяковому поводу, как попытка выяснить, куда увозят соседей.
Молча, не поднимая глаз (уж слишком многое они могли прочесть в ее взгляде), Изабель зашагала по лестнице.
Вернувшись от Визняков, Изабель зажгла керосиновую лампу; отец спал в гостиной прямо за столом, опустив голову на твердое дерево, как будто внезапно потерял сознание. Рядом с ним стояла полупустая бутылка. Изабель переставила бутылку на комод, надеясь, что утром, не увидев ее, отец не вспомнит о выпивке.
Она протянула было руку погладить седоватую щетину – он сильно зарос, – чуть помятую щеку. Как же хочется прикоснуться вот так – ласково, с любовью, сочувственно.
Но вместо этого Изабель ушла в кухню, приготовила горький желудевый кофе, отыскала булку безвкусного серого хлеба – другого теперь в Париже не достать. Отломила кусочек (что бы сказала на это мадам Дюфур? «Как можно есть на ходу?»), медленно разжевала.
– Дерьмово пахнет этот кофе, – пробормотал отец, заспанно моргая.
– На вкус еще хуже.
Она протянула ему кружку, еще одну налила себе и села рядом. В приглушенном свете морщины на его лице проступили глубже, мешки под глазами набухли.