Да, подобное ребячество, словно в детском саду, где дети борются за право быть назначенными помощниками воспитателя, чтобы помогать укладывать остальных спать, имело место и в русской армии. Причём происходило это не где-нибудь в спокойном гарнизоне, а во время одного из важнейших сражений войны.
Люди, от решений которых зависели тысячи жизней, порой оказывались удивительно чувствительными к вопросам старшинства, чинов и собственного достоинства. И что самое неприятное, совершенно искренне считали подобные вопросы исключительно важными для успешного ведения войны.
Да не только в русской армии такое случалось. Просто значительно большей дисциплиной и слаженностью отличалась та армия, где существовал незыблемый авторитет единоначалия, где верили в непоколебимый гений главного полководца.
Там даже самые честолюбивые генералы предпочитали придерживать свои амбиции, понимая, что за спиной у назначенного командующего стоит человек, чья воля не подлежит обсуждению. И дело заключалось не столько в страхе перед наказанием, сколько в убеждённости, что именно такое решение приведёт к победе.
Так, Александру Васильевичу Суворову, когда он приобрёл неоспоримый авторитет среди всех военных, да и не только армейских чинов, порой достаточно было просто присутствовать на военном совете. Присесть где-нибудь в сторонке, в углу, выслушать спорящих генералов, а затем несколькими словами задать нужный тон будущим решениям. И эти решения исполнялись в точности и в срок. Никому даже в голову не приходило отказываться подчиняться другому генералу, а то и полковнику, если его назначил сам великий Суворов. Значит, так тому и быть, и нечего попусту тратить время на выяснение, кто здесь родовитее, старше по чину или заслуженнее.
Русской армии сейчас не хватало именно такого абсолютного авторитета. И худшая сторона медали заключалась в том, что человека, обладающего подобным влиянием на всех без исключения военачальников, попросту не было. В Петербурге, конечно, поговаривали о необходимости в срочном порядке умолить Михаила Илларионовича Кутузова возглавить армию. Причём говорили об этом всё чаще, особенно после очередных известий о французском наступлении.
Но против подобного решения выступало немалое число вельмож, которые ещё до конца не сумели осознать, что именно за война началась. Словно отказывались принимать действительное положение дел, предпочитая не читать сводки с мест сражений или, скорее, с мест поражений русской армии. Им всё ещё казалось, что достаточно одного удачного генерального сражения, одной решительной победы, и Наполеон непременно запросит мира. А между тем неприятель уже находился под Смоленском, и вопрос стоял не столько о победе, сколько о сохранении самой армии.