Возражали, разумеется, не все, но достаточно громко, чтобы остальные предпочли пока промолчать. На лицах некоторых военачальников читалось откровенное раздражение. Они уже не первый час наблюдали за сражением, получали донесения о потерях, требовали подкреплений и одновременно вынуждены были обсуждать распоряжения какого-то полковника. Пусть даже этот полковник был одним из лучших штабных работников русской армии.
— Если подобный приказ имеет место быть и он не отменён нынешним исполняющим обязанности командующего армией, то как человек военный, понимающий дисциплину, я подчинюсь, — произнёс Николай Николаевич Раевский, обведя взглядом собравшихся. — До особого распоряжения ни один здоровый и ныне сражающийся солдат не покинет Смоленска и поля боя. Но раненых, а также лазареты я предполагаю вывести. И считаю, господа, что это необходимо сделать без промедления, пока у нас ещё имеются для того возможности.
Его слова прозвучали как гром, едва ли не перекрывая шум нарастающего сражения, которое всего в двух верстах отсюда уже приобрело такой характер, будто обе стороны собирались лечь костьми, но продолжать борьбу до последнего человека.
Даже сюда, на стены старого Смоленского кремля, доносились тяжёлые удары артиллерии, а иногда можно было различить и протяжное русское «ура», сменявшееся ружейной пальбой. Ветер приносил запах порохового дыма, смешанный с гарью от пожаров, и этот запах словно напоминал собравшимся, что времени на споры у них остаётся всё меньше.
Полковник Толь едва заметно кивнул генералу Раевскому в знак благодарности. Не мог отказать себе в этом маленьком проявлении признательности, хотя прекрасно понимал, что сейчас каждое его движение находится под пристальным вниманием.
Затем полковник посмотрел на генерал-майора Вистицкого, который продолжал стоять мрачнее тучи, всем своим видом демонстрируя исключительную обиду. Надо же, какой-то полковник, вопреки всякой военной иерархии, фактически распоряжается квартирмейстерством, а он, генерал-майор, уже имеющий немало заслуг в нынешней войне, остаётся в стороне! Причём заслуг не только боевых, но и связанных с различными нововведениями и удачными тактическими решениями.
Какая, собственно, разница, что часть этих решений принадлежала вовсе не ему, а какому-то там унтер-офицеру? Ведь за все мысли своих подчинённых, за их удачи и промахи отвечает прежде всего лицо начальствующее. А значит, и награды, и признание должны доставаться в первую очередь начальству. Во всяком случае, именно так, судя по выражению лица генерала, он и рассуждал. И вот это умнейшее лицо сейчас обижалось, причём настолько откровенно, что Толю стоило немалого труда сохранить серьёзное выражение.