Да и возвращаться большинству было уже некуда. Многие лишились семей, когда французы сожгли деревню. Люди до последнего не верили, что солдаты цивилизованной европейской державы способны на подобную подлость, а потому не бросились спасаться в лес. Другим повезло больше: их родные успели укрыться на дальних заимках, куда неприятель так и не добрался.
Вот только сами мужики теперь предпочитали оставаться с нами. Не знаю уж, что именно пообещал им Давыдов, но служили они исправно, словно настоящие рекруты, хотя формально таковыми вовсе не являлись. И хозяйственные обязанности у них были куда как больше, чем у иных. Возничие, уход за тягловыми конями, костры…
И ведь получалось, что покойный Гриневич, которого многие считали чудаком, а некоторые и вовсе сумасшедшим, не так уж глупо распорядился собственным состоянием. Майор практически разорился, имея немалое число крепостных душ, поскольку занимался не столько хозяйством, сколько обучением и оснащением своей маленькой армии.
Теперь же выяснилось, что подготовленные им люди способны сражаться наравне с регулярными войсками. Причём не только защищать собственную деревню, но и совершать многодневные рейды, переносить тяготы походной жизни и не разбегаться при первом появлении неприятеля.
Надо будет обязательно запомнить этот пример. Возможно, впоследствии удастся каким-то образом донести до общества простую мысль: военные поселения хороши, если они действительно военные, а крестьянские хозяйства — если ими занимаются крестьяне. Но совместить одно с другим, заставив человека одновременно быть образцовым хлебопашцем и профессиональным солдатом, вряд ли получится. Это всё равно что пытаться скрестить быка с кроликом. Как ни старайся, как ни пристраивай быка к несчастной крольчихе, ничего путного не выйдет. Разве что крольчиху жалко.
А ведь эксперимент такой впереди. И он окажется весьма ущербным для России. И убыточным и немало крестьян окажется искалеченным, сбитым с толку.
— Чего загрустил, Платон Афанасьевич? — спросил меня есаул Асей, заметив, что я уже некоторое время не слушаю его рассказов.
А ведь казак говорил о вещах для него практически священных. Мы занимались дележом трофеев, и подобное занятие, судя по выражению лица есаула, доставляло ему не меньше удовольствия, чем удачная атака на французский обоз.
Перед нами на широком пне лежали листы бумаги, придавленные по углам камешками, чтобы не разлетелись от ветра. Рядом валялись огрызки карандашей, а вокруг постепенно собирались казаки и егеря, которым чрезвычайно хотелось узнать, кому и сколько достанется захваченного добра.