Сначала отвернули несколько всадников, потом целая группа. Офицеры пытались остановить отходящих, но те уже не слушали. Кто-то разворачивал коня, кто-то бросался в сторону, объезжая завалы, а за ними начали отходить остальные. Это ещё не было паническим бегством, но атака окончательно сорвалась. Французская кавалерия отступала, оставляя перед русскими позициями сотни убитых и раненых, а вместе с ними и надежду прорваться к обозам.
В траншеях кто-то закричал от радости. Несколько егерей подняли ружья, один сорвал с головы шапку и швырнул её вверх. Другой опустился прямо в грязь и начал креститься, не обращая внимания на кровь, стекавшую по пальцам. Игнат стоял, вцепившись в приклад штуцера, и никак не мог заставить себя разжать руки. Ему казалось, что если он сейчас отпустит оружие, то непременно упадёт. Ноги дрожали, в голове шумело, а сердце колотилось так сильно, словно собиралось вырваться из груди.
И вдруг Емельян услышал странный звук. Кто-то плакал. Это был Линар.
Поручик, который за всё время боя не позволил себе ни одного лишнего движения, ни одного проявления слабости, теперь стоял, прислонившись спиной к стенке траншеи. Он попытался что-то сказать, но губы дрогнули. Затем медленно сполз вниз, сел на корточки, обхватил голову руками и заплакал. Не громко, не навзрыд, а как-то беспомощно, совершенно не по-офицерски, словно из него разом вышли все силы, которыми он ещё недавно удерживал себя и других от отчаяния.
Емельян хотел подойти к нему, но Потапыч остановил его жестом.
— Не трогай, — тихо произнёс старый фельдфебель. — Пусть. Он своё отвоевал, теперь имеет право. Он сильный. Но он еще вчера дите. Нынче выплакать нужно. Добро он командует. Силен.
На щеке Потапыча запеклась кровь, мундир был разорван, а руки дрожали от усталости. Но в его глазах не было ни насмешки, ни осуждения. Только бесконечная усталость и уважение к молодому офицеру, сумевшему удержать людей в самом страшном бою, какой им довелось пережить. Потапыч присел рядом с поручиком, некоторое время смотрел на него, затем осторожно положил ладонь ему на плечо.
— Хороший ты офицер, ваше благородие, — негромко произнёс он. — Очень хороший. В бою держался как надо, людей не бросил, головы не потерял. А теперь плачь, коли душа просит. Теперь можно. Никто тебе слова дурного не скажет.
Линар не ответил. Только сильнее сжал голову руками, пытаясь справиться с собой. Он видел слишком много смертей за последние часы, слишком часто отдавал приказы, после которых люди поднимались навстречу неприятелю и уже не возвращались. Ещё вчера некоторые из этих солдат шутили возле костров, спорили из-за еды, рассказывали о своих семьях. Сегодня они лежали перед траншеями, изуродованные пулями, саблями и копытами лошадей. И всё это ради нескольких сотен шагов земли, которые нельзя было уступить неприятелю.