— Вы меня обманываете. Вы дворянин, — заявил майор. — Так витиевато слова закручивают в этих местах отнюдь не многие. А может, и никто. Это нужно иное образование.
— Считайте, господин майор, как вам будет угодно, — ответил я.
Он посмотрел на меня изучающе, даже немного наклонился, словно бы в свете от горящего куда как ярче, чем нужно было бы солдатам костра, не может рассмотреть в подробностях.
— Хорошо… — мучительно, словно бы признание в поражении, выдавил из себя майор.
Они ушли. Нет, недалеко, ведь деревня начиналась буквально в полуверсте от тех русских позиций, которые ещё вчера утром гремели и из которых летели свинцовые подарки, уничтожившие, как примерно подсчитано, не менее пяти тысяч трёхсот французов.
Очень существенная цифра. Сражение действительно на данный момент оказалось самым главным и результативным для русской армии среди всех прочих локальных стычек. И ведь сколько ещё раненых французы увели с собой, сколько из них умрут в ближайшие дни, этого никто сейчас не знал.
Ну и, конечно же, ночью мы не просто не спали. В дозоры, на контроль периметра, приходилось ходить даже мне. Особенно интересно было наблюдать, как крестьяне, получившие разрешение от своего барина, в составе не менее тридцати мужиков и баб спустились вниз и принялись полностью раздевать французов.
Делали это чуть ли не с песнями, весело, задорно. Не кричали, но весьма эмоционально сообщали, что нашли что-то важное, ценное. То, что заставляло все больше хмуриться и огорчаться Авсея.
Если казаки, не имея возможности забрать многое, могли только срезать, например, с офицеров серебряные пуговицы или обшлага, то крестьяне снимали весь мундир. И делали это настолько деловито, и сноровисто, словно вышли не на поле недавнего сражения, а собирать урожай. Один вытаскивал из сапог убитого, другой стаскивал с него куртку, третий уже связывал снятую одежду в большой узел. Женщины тоже не стояли без дела, выбирая то, что можно было забрать с собой.
В какой-то момент я даже усмехнулся, представил, что осенью, когда, как надеялся, французов будут гнать этой же дорогой, если ничего кардинально не изменится в войне, я, дай бог мне жизни, снова пройду по этим местам. Буду вспоминать, словно много времени прошло с этого сражения, как мы тут били супостата, и наблюдать, как местные крестьяне щеголяют во французских мундирах, сапогах и головных уборах. Как униформа русского крестьянства западных губерний. Вот только хотелось бы, чтобы эти мундиры не пришлось надевать уже по приказу французского коменданта.