Но при этом я прекрасно понимал, что нет ничего хуже, чем оставить в грядке хоть один корешок сорняка. Со временем он обязательно разрастется, и после справиться с ним будет очень непросто. А если учесть, что под сорняком я понимаю вздорного по причине старости и мстительного колдуна, то подумать было о чем.

Да ладно бы только это. Акимыч, беседу с которым я имел накануне, рассчитывал на меня. Не скажу, что это прямо сильная мотивация, но, учитывая упертость данного индивида, ни разу не меньшую, чем у его оппонента, я рисковал получить характеристики «пустомеля» и «балаболка», а после лишиться малейшей возможности дальнейшего общения. И не только с Севастьяном, но и со всеми теми, кто держит его сторону, чего очень не хотелось бы. Никогда не знаешь, что выкинет Судьба, сегодня московские колдуны мне побоку, а завтра без этой братии не обойтись.

Да и деду Геннадию обещано было…

Плюс еще один момент имелся, совсем уж личный. Необязательный, связанный с определенным риском и где-то лишенный смысла, то есть граничащий с блажью, но отчасти принципиальный.

В результате все сводилось к тому, что таки надо брать в руки смартфон и с Севастьяном договариваться о том, чтобы заманить Верховина… куда-то. Не знаю пока куда. Пусть сами думают над местом и временем.

Надо. Но неохота. Сил нет.

Вздремнуть нынче я вздремнул, пусть и недолго. Сначала отвез окончательно раскисшего от пережитого, но при этом не забывшего о том, что я ему денег должен, Даню обратно домой, после, как обещал, запарковал «Санта-Фе» Баженова в том переулке, где мы с ним встретились перед визитом в логово Самвела. Сильно сомневаюсь, что он за своей машиной придет, но вдруг? Впрочем, внутри салона тряпкой я прошелся основательно, стирая свои отпечатки пальцев. Так, на всякий случай. От греха.

Ну а после забрался в свой «форанер», заблокировал двери и несколько часов поспал. Впрочем, сном это состояние даже с натяжкой не назовешь. Скорее, подходит определение «волчья дрема», когда каждые пятнадцать минут ты выныриваешь из забытья, не очень понимая, на каком свете находишься, и материшься, ощущая, как с каждым разом тяжелеет голова.

Нет-нет, никаких мук совести, раскаяния от того, сколько жизней и не-жизней я забрал этой ночью, и тому подобной ерунды. Просто накопившаяся за последний месяц с гаком усталость. Я же не волкодлак и не вурдалак, а человек, у которого есть предел прочности. До последнего рубежа еще не дошел, разумеется, но до крайностей и дело доводить не хочется.

Рядом с кафе тормознула «ауди» представительского класса, из которой выпорхнула улыбающаяся Маринка. Красивая, юная, в легком сарафанчике — загляденье, а не девчонка! Вон двое парней студенческого возраста, куда-то бредущих ни свет ни заря, аж тормознули, на нее глазея.