— Что ты делаешь?
— Готовлю завтрак.
— Завтрак смертных — хлеб, размоченный в неразбавленном вине. — Она покачала головой. — Акратисма. Его едят на рассвете и идут по делам, а это что-то варварское, и я не понимаю, зачем ты готовишь его на двоих, если боги не завтракают.
— Видимо, я и есть варвар, причём сарацинский, — сказал я, припомнив корни Синдбада. Я переложил половину яичницы на вторую тарелку с осьминогами и протянул её Эриде. — А на двоих готовлю затем, что одному есть скучно. Ты попробуй, а там уже решишь, завтракают боги или нет.
Она взяла тарелку, подцепила кусок пальцами, поскольку вилок эллины, как выяснилось, не знали, и съела его.
— Пересолено, — вынесла вердикт Эрида.
— Удивлена?
— Нет, разумеется. — Покачав головой, она облизала палец намеренно долгим движением языка, глядя при этом мне прямо в глаза. — Смертные всегда пытаются накормить богов и называют это жертвоприношением, но обычно предлагают дым от бедренных костей в жиру. С яйцами я такое вижу впервые, но смысл всё тот же.
Яичницу она, впрочем, доела, а я записал себе ноль из одного.
* * *
На второй день я показал ей фокус с камешком под тремя ореховыми скорлупками, но Эрида, даже не взглянув на скорлупки, ткнула пальцем в мой рукав.
— Игра псефопектов, — сказала она. — На любой агоре таких обманщиков больше, чем честных менял, и ты бы ещё предложил мне угадать, в какой руке обол, смертный.
Ноль из двух.
На третий день она уже откровенно скучала и за очередным завтраком высказала это прямо.
— Ты сидишь на камне и ждёшь, что меня удивит жалкая яичница, тогда как Одиссей хотя бы отправился в плавание. И да, я, конечно же, знаю Одиссея, как я знаю всех, кто хоть раз ссорился с собственной командой. Раз уж ты хочешь меня удивить, я дам тебе возможность сделать это там, где удивлялись все прочие. Я покажу тебе пролив.
Какой пролив, я понял мгновенно.
— У нас договор. Ни телу, ни рассудку.
— Да не трону я тебя, не трясись. — Эрида прошла мимо, и несколько прядей коснулись моей щеки. — Я просто посажу тебя в лодку, а дальше будут Сцилла и Харибда, а это уже не я.
— Это косвенный вред, — возразил я.
— Только если ты не согласишься, смертный. — Обернувшись, она улыбнулась и щёлкнула пальцами, отчего в пространстве развернулся чёрный проём с дымящимися краями.
Volenti non fit injuria («согласному не чинится обиды») — принцип римского права, которого, правда, ещё не существует, а может, уже и существует. Тут я поручиться не мог. Возразить мне было нечего, поэтому я поставил условие.
— Хорошо, но если я тебя позову, ты меня заберёшь, и на это ты даёшь мне слово.