Не поверил я, снова ствол поднял и говорю.

«Раз женщина, то почему у тебя усы? Я фотографии видел и телевизер смотрел, меня не проведёшь!»

«Для маскировки, — говорит, — усы. Давай лучше, соколик, в купе пройдём, чаем меня напоешь и про жизнь свою расскажешь».

А мне и боязно, с одной стороны, и интересно — что дальше-то будет? Редко кому удавалось живьём с женщинами переговорить. Да и чай я всего второй раз в жизни пил — жуткий, должен сказать, напиток. В общем, слово за слово, рассказывает она мне про Москву и Подмосковье — информация секретная, я тебе об этом не скажу. А потом как давай ко мне жаться и ластиться, и шинель с меня снимать. «Понравился ты мне, — говорит, — давай детей делать!» Мне Тимофей Тимофеевич рассказывал, мол, для того они и созданы, чтобы других сибиряков делать. Ну я ей и говорю — давай.

Лейтенант вытащил сигарету, спички и закурил.

— Ну, и что дальше-то было? — нетерпеливо спросил Тихон.

— Да, я уж и не помню толком, — отмахнулся Валерьяныч. — Давно было, забыл уж всё. Да и зря я это всё рассказываю.

— Не ври! Всё ты помнишь.

Валерьяныч докурил и неозотно продолжил.

— Ну, в общем, раздела она меня догола, сама разделась, трётся об меня, трётся, а потом говорит она мне, мол, холодные вы все, сибиряки, и вместо крови у вас спирт. Так, говорит, за год скитаний ни одного подходящего и не встретила. Оделась, усы наклеила и вышла…

— Что с ней потом стало?

— А мне почём знать? Дальше поехала. Может, поймали её… Ну что, может, по коньячку?

— Да, пора бы уже, — кивнул Тихон. — Только… чего это собаки встали?

— Хоп, хоп! — крикнул им Валерьяныч, но они встали, как вкопанные, поджав хвосты. Кто-то заскулил, кто-то тихо зарычал, прижимаясь к саням.

В лесном полумраке, под светом полной луны впереди загорелись зелёные огоньки звериных глаз. Тихон и Валерьяныч молча вытащили двустволки, сунули патроны и прицелились. Зверьё не торопилось, они молча выжидали. В середине виднелись два больших глаза-фонаря, судя по высоте и по ширине морды их обладателя, зверь был больше обычного раза в четыре. Пара его соплеменником отделилась и стала обходить сибиряков слева.

— Окружают, заразы.

— Царь-волк, — прошептал Валерьяныч. — Нам рассказывали про них. Нам не уйти. Прости меня, Тихон, если чем обидел. Прости, что неотёсанным называл…

— Ты это брось! — Тихон соскочил с саней и начал тащить вторые, грузовые, к себе. — Поставим их треугольником, а сами внутрь залезем. Авось отобьёмся!

— Стой, там же коньяк!.. — вскрикнул Валерьяныч, но было поздно — Тихон опрокинул сани, бочки упали в сугробы и залез на них, положив ствол ружья на лыжу, как на амбразуру.