Маринка оказалась молодцом: хотя пока она газовую турбину еще не сделала, но сумела изготовить «модельный образец»: небольшой турбомоторчик мощностью примерно в семьдесят лошадок. С литыми монокристаллическими лопатками «горячей части» и такими же, только титановыми, в компрессоре. И моторчик этот к моему четырнадцатилетию уже отработал без перерывов больше двухсот часов, а теперь второй такой же ставился на стенд для проверки ресурса при работе в старт-стопном режиме. Но это был все же приятный, но не самый значительный подарок, а самый-самый мне принес Сергей Яковлевич.

Простой такой подарок: не особо толстую папочку с бумажками. Вот только бумажки эти были заключением комиссии ЛИИ о завершении испытаний самолетика товарища Мясищева и сертификатом летной годности этого самолета. В соответствии с которым самолет допускался до использования в гражданской авиации. С некоторыми замечаниями, конечно, без этого наша бюрократия не работает — но замечания все были несерьезными, и там особо указывалось, что они «подлежат исправлению в процессе эксплуатации машин». Но заменить шторку туалета на складную дверь было и несложно, и не нужно — а в Шахунье уже заканчивалось производство «второй серии» самолетов: в цеху было десять стапелей для их сборки и десять уже полностью готовых самолетов просто ожидали этого сертификата в ангаре заводского аэродрома. А четыре самолета крутились в воздухе вокруг Шахуньи: на них тренировались будущие летчики «горьковского авиаотряда транспортного обслуживания населения».

Еще чуть меньше двух недель у меня ушло на согласование пассажирских авиамаршрутов с управлением ГВФ, и это, как и предупреждала меня Зинаида Михайловна, было по-настоящему больно. Но все же маршруты и расписания согласовать получилось, правда лишь частично — но для начала и это мы сочли крупным успехом. Потому что объяснять авиационным бюрократам острую нужду в трех ежедневных рейсах по маршруту Москва-Скопин или Москва-Торжок было очень непросто…

Я думаю, что с ними вообще договориться не удалось бы, но ведь меня предупреждали. Правда, снова соваться к товарищу Сталину я не рискнул: все же очень умный был товарищ, наверняка бы заподозрил неладное — тем более, что я его уже успел предупредить о всяких бяках. А вот товарища Пономаренко я не предупреждал, и с его помощью с авиационными властями мы все быстро уладили: Пантелеймон Кондратьевич не забыл еще, как там в Белоруссии нынче хреново, и когда я ему даже без особых подробностей сообщил, что «так надо, чтобы планы по помощи республике выполнить», он на кого надо рявкнул. То есть сначала он на меня рявкнул, но, как говорили древние, praemonitus, praemunitus — и я заранее «морально закрылся» от любых возможных наездов. А брань — она, как известно, на вороту не виснет…