— Ты, оказывается, страшный человек! Ведь их за такое…
— Как говорил товарищ Ленин, каждый должен получить в соответствии с нанесенным стране вредом.
— Что-то я такого не помню.
— Ну да, он говорил, что в соответствии с результатами своего труда, но если труд наносит исключительно вред… В общем, за содеянное нужно отвечать, причем отвечать лично и в полной мере, в соответствии с советскими законами.
— А ты не боишься, что и с тебя кто-то спросит «в соответствии с законами»?
— Если я нанесу стране вред, то и на меня этот принцип должен распространяться.
— А если только пользу? — рассмеялась соседка.
— А за пользу я уже ответил. И, думаю, скоро отвечу еще, причем уже куда как серьезнее. Есть у меня одна мысль, правда не моя. Не совсем моя…
Светлана Андреевна не просто так предложила мне к Сталину обратиться по поводу перфокарточных устройств: ближе к концу сессии Иосиф Виссарионович попросил меня приехать к нему в Москву и объяснить «кое-какие детали». Он, как я понял, всегда старался по возможности вникнуть в детали любых важных для страны изобретений, по крайней мере для того, чтобы понять, а действительно ли они так важны и — что для него было куда как важнее — как очередное изобретение можно использовать для достижения максимального эффекта. А что «эффект» вычислительные машины могут дать даже в самых неожиданных местах, наглядно показала та же оптимизация доставки паркета на стройки. А про паркет Сталину рассказал скорее всего товарищ Бещев: Борис Павлович уже через несколько дней после получения результатов расчета по паркету снова примчался в Горький, ведь следующая вычислительная машина делалась уже для МПС и он решил заранее выяснить, как эту машину оптимальным образом использовать для решения уже глобальных транспортных задач. Не «вообще» использовать, а очень даже «конкретно» — и после его возвращения в Москву в МИИТе образовался факультет вычислительной техники…
А Иосиф Виссарионович расспросил меня (дома, в Кунцево, в неофициальной обстановке) о том, как я вижу будущее вычислительных машин, затем поинтересовался, требуется ли какая-то специальная помощь для скорейшего пуска завода Карачевского завода, а затем, уже под конец нашей довольно непродолжительной беседы он спросил:
— Вот скажите мне, товарищ Шарлатан, как это у вас получилось изготовить вычислительную машину, которая, по словам товарища Берга, в десять тысяч раз считает быстрее, чем машина товарища Лебедева?
— Аксель Иванович все же немного в цифрах ошибся, наша машина считает в двадцать пять тысяч раз быстрее его БЭСМ. Но это даже специального технического объяснения не требует, все и так понятно. Товарищ Лебедев старался сделать свою машины как можно быстрее… как можно скорее, и вообще не думал о том, из чего он будет ее делать, а брал то, что уже в производстве имелось. Мы вот так же свою деревню перестроили, Кишкино, я имею в виду. И так же в Ворсме дома начали строить, в Павлово и немного в Горьком. Получалось в целом неплохо, но… медленно получалось и дороговато. А вы, имея перед глазами Кишкинский опыт, не бросились его повторять, а обдумали — и потратили три года на создание целой индустрии стройматериалов, и теперь дома строятся и гораздо быстрее, на порядки быстрее, чем раньше, и заметно дешевле — но при этом они стали куда как более удобными для людей. А я поступил так же: посчитал, что машину, раз в пять превосходящую нынешнюю машину Лебедева, мы могли еще два года назад сделать, но получилось бы у нас дорого и не очень и хорошо. Поэтому мы продумали первым делом вопрос о том, что на самом деле нужно для постройки настоящей вычислительной машины и три года просто создавали требуемую технологическую базу. А создавая ее, мы думали и о том, как в будущем на этой базе можно получить максимально качественный результат. У Лебедева платы инженеры кривыми руками рисуют, а у нас отдельное производство, причем высокотехнологичное, для этого создано. И его платы на более высокой частоте просто работать не смогут из-за перекрестных помех, а у нас трассировку плат делали подготовленные радиофизики, все побочные эффекты учитывающие — и мы вышли на рабочую частоту в триста мегагерц, а у Лебедева просто потому, что печатные платы никак специалистами не обсчитывались, понять частоту больше сотни килогерц в принципе невозможно.