– Ты уже перестал укорять себя за мое воровство на рынке? Если тебе приятно это слушать, то подельник ты просто никудышный.

Хорошо бы его никудышность в качестве подельника была тем преступлением, за которое он корил себя.

– Ты самая нахальная личность, с какими мне приходилось сталкиваться, – сказал он, пытаясь говорить с ноткой возмущенной несправедливости в голосе.

Нари издевательски фыркнула, произвела этот насмешливый звук, который не имел никакого отношения к возникшему у Дары крайне непродуктивному желанию усадить ее к себе на колени. Она подпоясалась и достала из ножен кинжал – тот самый, что дал ей Дара. Солнечные лучи отражались от стального клинка.

– Ты можешь меня научить метать его?

– Зачем?

– Затем, что я хочу уметь защищать себя от стаи преследующих меня ифритов.

Дара поморщился:

– Справедливо. Однако давай для начала пройдем хоть какое-то расстояние. Мне не нравится оставаться на ночь так близко к человеческому поселению.

Они переседлали лошадей, Дара безмолвно отметил, что Нари явно запомнила то, что он ей показывал. Он подготовил к путешествию ее новые приобретения, за ручку привязал бечевой кастрюлю к седлу. Постучал по ней.

– Для чего она тебе понадобилась?

– Хочу научиться готовить, – ответила она без особого оптимизма в голосе. – Я украла кое-какие овощи и думала вскипятить их в воде… это суп называется, да?

Дара нахмурился:

– Если ты не умеешь готовить и всегда жила одна, то что ты ела?

– То, что в руки попадало. Когда у меня хватало денег, я могла себе позволить немного жареных бобов, а время от времени немного мяса на гриле. А в остальные дни – в основном вчерашний хлеб и мятые фрукты. – Нари вспыхнула. – А когда я была маленькой… много всяких кухонных отбросов и чужие объедки.

Кухонные отбросы. Целая жизнь горячей еды домашнего приготовления промелькнула перед глазами Дары. Несмотря на войну, которая поглотила его мир, Дара рос в обстановке любви и заботы в богатом доме, наполненном родственниками, включая и его мать, которую он обожал, и дюжину тетушек, которые восприняли бы его уход из дома голодным как личное оскорбление. На плите всегда стояла кастрюля с горячей тушенкой, свежеприготовленные пышки или сладкая выпечка, без которых его не выпускали на улицу, – привилегия, которую он оценил лишь много лет спустя.

Он посмотрел на Нари, заново вспоминая первое впечатление о ней: резкие линии ее лица и серый цвет кожи. Он и представить себе не мог, насколько одиноким и трудным было, вероятно, ее детство.

– Я приготовлю тебе поесть, – сказал Дара. – Придумаю что-нибудь. – Он никогда не пытался придумать какую-нибудь еду – у него не возникало нужды есть часто, в какой бы форме это ни происходило, – но придумать еду было, вероятно, не труднее придумывания вина, а уж это-то он умел.