Я мог бы рассказать про гараж. Про фонарь, про тряпку, про то, как мы ночью шли домой пешком, потому что всё равно не собрали. Мог назвать десятки вещей, которых посторонний человек знать не должен. И ведь уже собирался. Хотел вывалить на него всё, заставить вспомнить, посмотреть мне в лицо как следует. Но отец смотрел как следует. Ещё как.
Из комнаты выглянула Таня.
— Мам, а можно мне во двор? Там Светка вышла.
— Нельзя, — сказал я. — Тебе же вечером читать надо. Ты опять матери скажешь, что читала, а сама картинки разглядывала.
Получилось резко. Сестра вытаращилась, отец выпрямился, а я продолжил, потому что уже видел, как она выходит из подъезда одна. Восемь лет. Бантик какой-нибудь, ключ на шнурке, впереди весь двор. Любой может подойти, назвать её по имени, сказать, что мать велела проводить. Как же боялся теперь за неё! Логики тут было ноль, но мозг работал нелогично.
— Сегодня дома посиди, Тань. Нарисуй ещё что-нибудь.
Сестрёнка спряталась за дверью. Я понял, что сказал лишнее, когда мать спросила:
— А это ты откуда знаешь?
— Саша рассказывал.
— Саша её с прошлого года не видел.
Я потёр лицо ладонями. Правый глаз сразу заныл. Можно было выкрутиться: мол, сестра всегда так делала, брат рассказывал и смеялся. Можно было ещё что-нибудь придумать. Я много лет зарабатывал тем, что говорил убедительнее других, а здесь даже с места сдвинуться не мог. Мать прижимала к груди полотенце. Отец смотрел на дверь комнаты. Ему уже вполне хватало того, что я знаю адрес, имя жены и привычки восьмилетней дочери. Остальное он додумывал сам, и возразить мне было нечем.
— Пойдём, — сказал отец.
Я поднялся. Мать хотела что-то сказать, но он покачал головой.
– Я сам разберусь, Галя, не лезь.
В коридоре отец остановился у вешалки и показал на мои кроссовки. Я сел на тумбу. Надо было обуться и уйти, пока всё окончательно не испортил. Завтра можно снова прийти. Поймать мать возле магазина, поговорить без отца. Сказать спокойно, кто я такой, вернее, кем могу быть для них сейчас. Я полез ногой в кроссовок, смял пятку и никак не мог её выправить.
— Рожок справа, — сказала мать из кухни.
— Знаю.
Отец потянулся к рожку и остановился. Я тоже остановился. За долгие годы тюрьмы и жизни рядом с людьми, которые врали по любому поводу, я привык замечать такие вещи. Как человек вдруг перестаёт делать обычное движение, потому что услышал лишнее. Здесь лишним было всё, что я говорил. Я опустил голову и полез в кроссовок пальцем. Пятка встала на место.
— Ты здесь раньше бывал? — спросил отец.
Я не ответил. Он взял меня за футболку на груди, поднял с тумбы. Мать бросилась к нам, стала тянуть его за руку, а я стоял и смотрел ему в лицо. Близко. Видел редкие щетинки на подбородке, которые он пропустил, когда брился. Он всегда торопился бриться.