— Ты к жене приходил? Пока меня не было? К девочке подходил? Отвечай, сукин сын.
— Отпусти. Ты сейчас не понимаешь, что делаешь.
Я сказал это тихо. Отец услышал. Его пальцы сильнее закрутили ткань, упёрлись мне под горло. Он держал меня, я стоял неудобно, правый бок болел, мать путалась рядом. Всё это я успел учесть, прежде чем вспомнил, с кем стою. И всё равно схватил его за запястье.
— Миш, отпусти, — попросила мать. — Слышишь, он уйдёт. Саша, уходи, пожалуйста.
— Мам, да подожди ты…
Отец ударил меня свободной рукой в лицо, коротко. Я стукнулся затылком о вешалку, крючок больно впился под лопатку. Ноги сами упёрлись в пол, я рванул его руку вниз, освобождая ворот, и уже двинулся вперёд. Отец рядом. Достал бы. Я даже вдохнул перед ударом и тут увидел, как он меняется в лице, ожидая, что я врежу в ответ.
Руку я убрал к себе. Кулак оставался сжатым, ногти впились в ладонь. Пришлось разжать пальцы и придавить ладонь к стене. Отец толкнул меня ещё раз. Я позволил. Ударился плечом о косяк, зацепил ногой мой синий тапок и наступил на него.
Мать пыталась влезть между нами и повторяла: «Хватит, Миша, хватит». Я хотел ей сказать, что всё нормально, только кровь уже набралась во рту. Сплюнул в ладонь. Ничего нормального тут не было, и мать сама это видела.
— Ещё раз к дочери подойдёшь, я тебя убью, — сказал отец. — И своим передай. Слышишь? Пусть ко мне идут. Ко мне. Жену и детей оставьте в покое.
— Я не от них, — проговорил я. Губа мешала. — Пожалуйста, выслушай…
Он открыл дверь и вытолкнул меня на площадку. Я удержался за перила. Вслед полетел второй кроссовок. Мать крикнула отцу, он ответил, и дверь закрылась. Щёлкнул замок, лязгнула цепочка. Я стоял в одном кроссовке, с кровью в ладони, и слышал их через дверь. Мать говорила, что так нельзя, что парень уже был избитый. Отец велел ей никого больше не впускать.
Мне хотелось нажать звонок ещё раз. Когда мне было шестнадцать, мы с ним сильно сцепились, я ушёл из дома и весь вечер проторчал в подъезде на последнем этаже. Мать нашла. Принесла мне куртку и сказала идти домой, пока отец не пошёл искать сам. Сейчас я ждал, что она откроет. Постоял, прислушался. Услышал, как плакала Таня.
Я сел на ступеньку и обулся. Шнурок выскальзывал из окровавленных пальцев. Вязал долго, потом вытер руку о носок — на футболке и без моей крови хватало пятен. За соседней дверью кто-то осторожно шаркая приблизился к двери, наверно, посмотрел в глазок. Я поднялся, чтобы не пугать ещё и соседей, и спустился во двор.
До лавки дошёл, дальше ноги не понесли. Сел, поставил локти на колени и так просидел, пока женщина с коляской не попросила подвинуться. Я пересел на край. Она посмотрела на лицо, передумала и покатила дальше. Хотелось пить. В животе урчало — из всего ужина я съел одну картофелину. Мать наверняка теперь убирала тарелку. Может, накрыла другой и поставила на плиту. Она всегда так делала, если я не доедал, хотя отлично знала, что потом всё засохнет.